Книга Багряный рассвет, страница 87 – Элеонора Гильм

— Умолкни! – Вогул, что все это время не поднимал глаза на Петра, неожиданно посмотрел на него. Не было на лице его в помине никаких слез, только злость. – Я тебе говорил: не велено есть да пить на посту. Вдруг… А ты чего мне ответил: мол, как баба, вечно всего боишься. Ежели бы меня послушали, так не стояли здесь.

— Ах ты! – Егорка сиганул было в сторону товарища, но Петр поймал его за кафтан и вернул.

— Цыц! Будто дети малые. Сами понимаете, измена. Упустили важного пленника. Не до обвинений и ссор, держитесь друг друга. И меня.

Скоро пришел боярский сын Прокофий Войтов. Он всегда благоволил Петру, держал его на хорошем счету, а тут даже не ответил на приветствие.

Аманатскую избу перевернули вверх дном. Да не отыскали ничего важного.

Пленник исчез. И в том таилась угроза для спокойствия Тобольского уезда и всех земель по югу Сибири.

* * *

Сидели за столом молча. Большая миска с вареным горохом и гусятиной, приправленной чесноком да пряностями, источала дивный запах. Только никто не ел.

Муж пришел недавно, хмурый, не молвил ей ни одного словечка, только велел позвать Ромаху из его клети. Даже дети скукожились на большом сундуке, точно птички на насесте. Фома обнял Полюшку, та прижалась к нему – ай да милые. А Тимоха сидел от них подальше и грыз ногти. Сусанна хотела было ударить по рукам, но не решилась нарушать тишину.

— Слушай, женка, провинился я. И казаки мои… Сильно мы провинились.

Петр подозвал ее к себе, взял за руку – при людях давно такого не бывало.

— По обычаю за проступок… в темницу могут посадить или… Но воевода милостив, все обойдется. Ежели что случится, Ромаха пусть приглядит за тобой.

— Я? – Младший братец округлил глаза и пытался что-то возразить, но Петр Страхолюд покачал головой, мол, не нужно.

— За детишками нашими, чтобы с голоду не померли.

— Отец мой куда лучше приглядит. Сам знаешь, у Курбата я всегда помощь сыщу, – ответила наконец Сусанна. И сама удивилась: отчего слез нет на глазах? Она сжала мужнину руку, сильно, словно тем могла отвести беду.

— Добро, – не стал спорить Петр. – Но ты, Ромаха, помни, и на тебе сия ноша. Что случится – с тебя спрошу.

Он тяжело встал из-за стола.

— Ты поешь, поешь, родной! – спохватилась Сусанна. И, представив, что муж ее сидит в стылой темнице или того хуже, принялась усаживать опять за стол, отламывать лучшие куски гусятины.

А он не отказывался, ел, да будто бы не замечал вкуса.

Потом Петр собрался – взял и заплечную суму, и солонину, и хлеб, и бутыль с водой, обнял женку, по очереди прижал к себе ребятишек, да дольше всех держал Полюшку. Та еще пропищала: «Баюшка, баюшка», и захныкала.

Когда за мужем закрылась дверь, Сусанна поняла, что силы закончились. Она села на лавку у входа и зарыдала на весь дом, на весь двор, на всю Казачью слободу.

Ромаха пытался что-то сказать, но она прогнала нежеланного родича в клеть. И даже не хотела смотреть в его темные, поблескивающие глаза.

А ежели там таилась радость?

Тогда бы точно выгнала его со двора!

* * *

Она скукожилась на лавке. И всякий, поглядевший сейчас на татарскую молодуху, понял бы: у нее горе. Сынок Захарка тихонько завозился в ее руках, пискнул и примолк.

Сусанна не привечала гостью. Да все же предложила сесть к столу, отведать кваса и брусничных пирогов – иначе нельзя. Гульшат только качнула головой, и ее темный, вышитый серебром покров развязался от резкого движения.