Книга Багряный рассвет, страница 72 – Элеонора Гильм

Легко сказать!

Сусанна умылась, расплела и заплела косы, вытащила нарядную рубаху, поглядев на нее, вновь убрала. Глупо пытаться зачаровать мужа, что стал равнодушен.

Дом жил. Ел, смеялся, пел. Сынки прибегали и показывали дудки, кои смастерил Гайнулла. Дочка устроилась на ее коленках. А Сусанна все думала и молилась. Шила, колола пальцы, искала сил и вразумления.

Когда услыхала она низкий голос мужа своего, то была готова.

Подождав, пока Домна накормит мужиков, встала, надела однорядку, взяла подсвечник с тремя рожками и пошла к Петру Страхолюду, своему мужу пред людьми, чтобы наконец рассказать правду и не просить – требовать прощения.

* * *

В усадьбе Курбата было полно укромных мест.

В просторных клетях стояли сундуки и лари, бугрились мешки, наполненные чем-то мягким да теплым. Сусанна случайно коснулась одного и отдернула руку. Соболь, куница, медвежьи да волчьи шкуры? Неведомо.

Муж молчал. Он прислонился к бревенчатой стене. Лицо, уродливое, исшрамленное, было сокрыто во мраке. «Любил ведь, берег, прощал многое. Отчего сейчас… Отчего, скажи, Петр?»

Но молвить не смела. Будто язык проглотила.

Свечи еле-еле пробивались через тьму. Сусанна представила, как их несмелое пламя перекинется на стены, на мешки с рухлядью. На них… Глупая.

— С Ромахой тогда – какой срам был. Стоило мне уехать, тут же братец у тебя. Нет его – вокруг другие вьются. То купец этот, то казаки, то хозяин подворья… Как там его! – Петр ударил кулаком об стену, та загудела негодующе, словно жалуясь на такое обращение, и лишь потом затихла.

Муж ли то говорил? Муж ли так колотил по стене? Или кто-то неведомый, оказавшийся здесь, в темной клети Курбатова подворья? Яростный, грозный. Тот, кто ненавидел ее и даже слушать не хотел.

— Ежели хочешь стать гулящей бабой да принимать у себя всякого мужика, неволить не стану.

— Ишь как ты заговорил… Принимать у себя всякого мужика?..

Голос Сусанны взметнулся к небу, высокий, звонкий. Она вовсе не думала, что муж может наказать ее за блуд – коего и не было.

— Язык поворачивается молвить такое жене да матери своих детей, хозяйке? Ужели так можно?

Сусанна ощущала в себе силу той, что не боялась говорить правду, бросала ее прямо в лицо – даже теперь. Понимала она мать свою как никогда, понимала, что такое ярость. И обида – немыслимая, бездонная, как колодец в конце казачьей слободы.

Страхолюд так и стоял там, в тени, далеко от ее свечей и ее гнева, прижав кулаки к стене. А она продолжала: про то, как тяжко живется им, казачьим женкам, без мужниной опоры да помощи, когда рассчитывать они могут лишь на себя. Про то, как боялись они с Домной да прочими подругами половодья, грязной осенней воды, что текла и текла на их усадьбы, уничтожая репу, капусту, редьку да прочее, посаженное на огороде. Чего стоило найти подмогу, упросить Никифора и других людей вывезти все на Гору!

— Почему же сказывают, ради тебя одной он отправил телеги да людей… Правда?

Муж наконец вышел из тени – огромный, страшный, навис над ней. И уже не чуяла его злости – нечто иное, знакомое, неотступное.

— Сказывают о нем дурное… – молвил он.

Губы ее пересохли. Облизнула, да только не помогло. Квасу бы, да на травах настоянного.

— Слухи – мало ли о чем люди говорят! Я просила – он помог. Да не ради глаз моих. К отцу моему дело у него есть.