Книга Багряный рассвет, страница 75 – Элеонора Гильм

Рассказывая, сдернула она с волос убрус и теперь сжимала его в руке, будто забыв о приличиях и страхе.

— Виновата я. Но греха нет на мне. Петр?

— Прикрой волосы.

Будто бы не слышал ее и не слушал. Ужели нельзя ответить, сказать доброе или злое? Лучше бы хлестнул, чем так – равнодушно да непонятно.

Ей, Сусанне, что теперь делать, как жить?

Муж давно утратил свою ярость. Он поглядел на нее безучастно, кивнул и пошел вперед, освещая путь.

Спать лег в сенях, на узкой лавке.

Не простил, поняла Сусанна.

В избе пахло сыростью, человеческими нечистотами да рыбой.

Было тепло, не стыло. С Кучумовым внуком обращались добром и лаской, так сказывал боярский сын Прокофий Войтов. Но пленник кусался, выл, а однажды чуть не сбежал из-под замка.

Потому стали его держать в большой строгости, на прогулки не пускали и велели умерить норов.

— Исен?^[81]

В ответ раздался тихий стон. Возле окошка скорчился человечек, не сразу разглядел его – света было мало, и глаза не сразу привыкли к полутьме.

— Мин имце^[82].

Человечек зашевелился, сбросил с себя одежку, коей был закрыт, и Богдашка увидел тощего парнишку. Черные глаза, окруженные полукружьями болезни или усталости, иссохшие губы, тонкая шея – не дитя, но еще и не отрок.

— Имце? – Насмешка прозвучала в голосе, и он так протянул слово, что всякому слышавшему стало бы ясно: какой с молодого казака лекарь.

Богдашка слыхал, что у татар знахарством занимаются старики да их священники, мулы^[83] иль как там? Но решил не спорить. Просто велел парнишке – для того, чтобы подобрать нужное слово, приходилось думать – подойти да показать, что с ним.

Тот хмыкнул, но подчинился. Вышел к нему, рассказал, как худо ему, всякая еда выходит через разные дыры, а рыбу, что дают ему каждый день, и вовсе есть неможно. Он, внук Кучума, не настолько низко пал.

Посреди речи – пленник разошелся, видимо, забыл, с каким презрением только что глядел на русского «имце» – он зажал рот ладошками и рванул к лохани.

— Ну и смрад, – пробормотал Богдашка и с жалостью слушал паскудные звуки, которые исторгались из худого, измученного тельца.

До того немало он слышал об аманатах, пленниках из княжеских родов, коих держали при острогах, чтобы родичи исправно платили дань да не выкаблучивались. Да ни разу не видал. Здесь, в тобольских землях, татары, остяки да прочие племена были на хорошем счету, и пленников с их родов не брали – чего людей мучить попусту. Но изба аманатская стояла – и дождалась.

Татарчонок, правнук изгнанного хана Кучума, сын царевича Азима, взятый в плен Петром Страхолюдом, был не просто аманатом. Пока он здесь, в Тобольском кремле, отец его не пойдет с калмыками на русские земли. По крайней мере, в то верили все, начиная с воеводы.

Татарчонок – звали его, кажись, Ульмасом – занедужил седмицу назад. Изрыгал из себя все съеденное, слабел на глазах, переворачивал миски с пищей. Не пускал к себе русских лекарей, требовал своего, татарского. Пожалели, привели седобородого старца. А на следующий день татарчонку стало хуже, он начал бредить.

Конечно, про такого юного лекаря, как Богдашка, бы и не вспомнили. Но Петр Страхолюд, вернувшись в Тобольск да услыхав про хворого татарчонка, тут же отправился в аманатскую избу, о чем-то с Ульмасом долго говорил, а потом послал за Богдашкой.