Книга Багряный рассвет, страница 78 – Элеонора Гильм

Работу, которую должны были выполнить, они успели, и еще захватили лишка. Егорка Свиное Рыло матюгнулся, Волешка повторил, а Петр утихомирил всех зычным криком: «Домой, братцы!»

Впрочем, домом нынче каждый звал не свое, родное, а временный приют. То омрачало радость. Петр и Афоня шли почти шаг в шаг, остальные давно свернули в иные проулки. Было безлюдно. Изредка со дворов, огороженных по обычаю Горы высокими заплотами, доносились чьи-то голоса.

— Был бы макитрой, так и напугался бы. – И Афоня запищал, подражая голосу неведомой девки: – Тати всякие ходют, на честь мою покушаются.

Оба расхохотались: Афоня – с задором, а Петр – принуждая себя.

Когда подошли они к подворью Курбата, какая-то неясная тень отделилась от высокого заплота. Петр и Афоня, не сговариваясь, выхватили ножи из-за пояса – у первого дамасской стали, по случаю купленный у пройдохи, у второго – местной, тобольской ковки.

— Петяня, это я, – сказала тень тихонько и, хромая, вышла к свету.

Афоня молвил: «Пойду я, вы уж тут…» И оставил братцев одних.

На крыльце горели светочи. Брехали Курбатовы псы, а Петр различил средь них задорный голос Белоноса. Тянуло чем-то съестным, да таким лакомым, что он невольно сглотнул слюну. Не иначе женка с Домной напекли пирогов.

— Гляди чего. – Ромаха показал то, о чем Петр уже слыхал. Грязные тряпицы, иссеченную ногу и страх в глазах младшего, бестолкового, глупого братца.

— Гляжу.

— Я ведь знаешь, как бился там, под Кузнецком. Степняки пришли, начали юрты местных разорять. А мы!.. – Он задохнулся, видно, переживая ту стычку.

— Добро бились, слыхал о том.

— А потом степняки взяли да ушли, – с глухой обидой молвил Ромаха. – Услышал, что ты со своими людишками татарчонка взял, с Кучумовичем договорился.

— И здесь не угодил.

Петр знал, что надобно прощать – недавно о том говорил, но младший братец умел будить в нем самое гнилое.

Дверь скрипнула, на крыльцо кто-то выглянул – не женка ли? Ждет, поди, переживает, синеглазая, как бы на нее ни ярился. И мысль о Сусанне заставила его сказать куда больше, чем намеревался.

— Еще хоть раз к ней полезешь, еще раз… Я тебе и вторую ногу… Без единой останешься! – молвил Петр спокойно, но знал, что слова его будто камни, падающие с неба. – Будешь на нее – иль на кого еще – напраслину возводить, и того хуже. Не тому учил твой отец, Бардамай! Не тому тебя я учил. Ежели думаешь, что ранами своими вину стер, что сжалюсь я над тобой и приведу тебя к своему столу…

— Прости меня, братец, – тихонько сказал Ромаха.

Даже в темноте было видно, как осунулся он, как темен его лик, какие борозды появились на лбу, еще недавно гладком, будто у юнца.

— Все у тебя есть. Даже сын мой у тебя, – пожаловался Ромаха. – У меня – ничегошеньки.

Он стоял, опершись на палку, видно, ожидаючи ответного слова. Но Петр молчал и только перебирал в руках вервицу.

— Э-эх, – сказал Ромаха и пошел прочь.

Ежели Петру и хотелось окрикнуть, остановить, простить и вновь пустить в свое сердце, он того не сделал.

* * *

— Маушка! Маушка? – Тимоха порой смешно глотал буквицы.

Сусанна знала: от волнения. Он примчался с улицы – растрепанные темные вихры, грязные пятки. Оторвал Сусанну от хлопот, вцепился в подол, будто клещ, взметнул клубы муки, натряс грязи на чистый, недавно выметенный пол.