Книга Багряный рассвет, страница 81 – Элеонора Гильм

Петр в сгущавшейся полутьме зашел в мыльню, нащупал возле печи поставец и две лучины, зажег их, чтобы глаза женки были видны.

— А ежели банник? – несмело спросила Сусанна и тут же хихикнула, словно сочтя слова свои глупостью.

— Ежели бы в доме можно было отыскать тихое место, не повел бы сюда, – глухо ответил Петр.

Женка прогнала с милого своего лица улыбку, и до боли в руках захотелось провести по ее высокому лбу, по щекам. Особенно той, что с крохотным шрамом.

— Гордыни во мне столько… Оттого тебя да братца простить не мог, – наконец разомкнул Петр уста.

И потом начал говорить нежданное. О том, как исповедался батюшке. Как просил совета у Святого Петра. Как понял однажды звездной ночью, ожидаючи нападения кочевников, не притворяться надобно, не швырять прощение, как богач – милостыню нищим на паперти.

Всем сердцем простить. А ему такого не дано. Грешен.

— Не могу так! – тихо сказала женка.

Она стояла рядом. Петр нарочно не поворачивал голову в ее сторону: ежели поглядит, так не выдержит, сразу его смягчат слезы в синих очах, и покрасневший нос, и…

Сам, сам виноват! Разве можно такую красу впускать в свою избу и в свое сердце? Сколько лет с ней живет – и все, будто отрок, мается блудным. Воротившись из похода, как бы ни был зол, как бы ни проклинал, одного желает: поглядеть на женку, прижать к себе, обхватить руками, да так, чтобы она ласково пискнула – будто не баба, мать трех деток, а девчушка, купленная по случаю в кабаке.

— Не могу так… Пустишь к отцу?

— Шутить вздумала? – Петр дальше не мог молчать, поняв, что женка не успокоится, будет и дальше лепетать несуразицу. Глупая.

— Отчего ж. Батюшка по осени сюда приедет да меня с ребятками заберет. Ты, ежели…

— Не ежели!

Петр прижал женку к себе, так крепко, что она пискнула тоненько, как ему и мечталось, прижалась носом к его кафтану, что-то пробормотала, словно бы слышать должен был кафтан, а не он, Петр, отодвинулась, толкнула ладошками, всхлипнула.

А он этого и ждал, обхватил обеими руками, еще крепче, и молвил:

— Не уедешь.

Ее ладошки перестали упираться, отталкивать, отпихивать, как что-то чужое и страшное. «Синяя Спина», – нежданно вспомнил он.

— Не посадишь в клетку, – ответила она тихо.

И вновь принялась рваться из его рук. Петр вместо того, чтобы убедить женку, напомнить, кто владеет плотью ее и душой, покорять вновь и вновь, здесь, в чужой темной бане, унять наконец свой голод… А он взял да отпустил.

Слушал топот – она, легкая, маленькая, всегда ступала тяжело, ежели злилась. Топот затих, словно женка затаилась. Петр стряхнул с себя оцепенение – в соляной столп обратился! – и пошел вслед за ней. Женка сидела в предбаннике, в самом темном углу, средь веников, что бугрились на стенах, словно спина неведомого чудища.

— Нютка, чего же ты? – молвил он.

И нежданно сел рядом со своей пташкой, любимой женкой. И, отгоняя от себя паскудное имя «Ромаха», зашептал что-то ласковое, успокаивающее. То, что вовсе не пристало суровому казаку, десятнику, исшрамленному и нежалостливому.

— Без тебя да без детей мне смерть – будто не знаешь.

Сжимал в своих горячих ладонях ее холодные руки.

Как бессмысленна их ссора, пустая, что выросла из россказней младшего братца, из молвы, нежданно пронесшейся по Верхотурью, из смешков тех, кто вовсе и не знал его жизни, из виновато потупленных глаз женки.