Книга Багряный рассвет, страница 79 – Элеонора Гильм

Она хотела было сказать резкое да угомонить Ромахиного сына, но сердце велело сделать иное. Посадила мальчонку на колени, пригладила вихры да тут же решила остричь обоих сынков – и Тимошку, и Фомушку. Поцеловала в обе макушки и, обождав, пока он успокоится, спросила:

— Чего же ты?

Тимошка только лупил большие глазенки, на них наворачивалась влага, будто на цветы – утренняя роса. Но мальчонка и не думал реветь – казакам плакать-то нельзя. Сусанна внезапно увидела, как похож он на непутевого отца. Ужели вырастет, и милота его, и бойкость, и тяга к «маушке», что похлеще, чем у родного сынка, – все обернется разгулом да дуростью?

— Ма-а-аушка. Не ты, – наконец смог он сказать.

И Сусанна поняла, отчего ее младший сынок, чужой сынок, что стал своим, так расстроился.

— Как же не я? Сопли твои вытирала. Молоком поила. Кашкой кормила, – нараспев повторяла она, щекотала Тимошку и думала: ежели найдет болтуна, тотчас вытрясет из него душу.

Мальчонка так и не пошел во двор. С превеликой неохотой он отмыл чумазую мордаху и пятки, помог ей в стряпущей (хотя больше мешал – бедокурил и таскал ягоду). А когда Фома и Полюшка пришли со двора, Тимошка уже за обе щеки уплетал малиновые пироги.

В тот вечер Сусанна оделила каждого из детей лаской, каждого приголубила, каждого пригрела у сердца. Фома отвечал небрежно – он вырос за это лето, стал куда бойчее. Материно внимание казалось ему обузой, что обращало в малое дитя.

Тимошка, его погодок, сиротинушка, не в пример родному сынку, сам ластился к матери. А Полюшка – та была еще мала, оттого забавна и игрива, как котенок. Она угождала матери, да угадывался в серых, словно осеннее небо, глазах будущий норов.

— Фома, скажи, не видал ли ты кого у подворья? – спросила Сусанна сынка, когда остальные, разморенные долгим днем, уже залезли на печку. Она пряла, а Фомка крутился поблизости, вытягивал шею и слушал мужиков, Исака и Гайнуллу, что вели неспешные беседы про товары да торговлю этой зимой.

— Не.

— Чужого кого?

Сынок был еще мал, чтобы сказать ей что-то вразумительное. Когда ж он подрастет да станет настоящим помощником?

— Крутился тут какой-то хромой, – сказал Гайнулла и добавил что-то по-татарски. Сусанна сразу поняла: недоброе. Вроде того: шляются всякие бродяги. – И муж твой с ним сурово сулешил-то^[85].

Что тут ответишь? Муж появлялся на Курбатовом подворье, приносил жалованье, проведывал детей, сквозь зубы говорил с женкой и опять исчезал. Ночевал он в кремле, в башне, отведенной служилым с Подгорья, что остались без крыши над головой. Словно здесь, на чужом подворье, что-то оскорбляло его.

Она поежилась.

Богородица, помоги смягчить Страхолюда.

* * *

— Все открыли, чтобы ветер просушил да солнце обогрело. Несколько деньков – и домой. И мы, и наши макитрушки.

Афоня осклабился и стукнул каблуком по крепостной стене. От бревна полетела щепа, а Петр только возмущенно качнул головой. Стены Тобольска ветшали, проседали, источенные дождями, снегами и жучком, воевода – уж не первый – раз за разом писал в Москву грамотку с просьбой о подмоге, а ему всякий раз отвечали из Сибирского приказа: в казне денег нет.

— Верно ли то? – Друг сплетничал не меньше бабы. – Женка твоя отцу писала, чтобы забрал ее да детишек.

Петр только качнул головой и ничего не ответил.