Книга Багряный рассвет, страница 71 – Элеонора Гильм

А не вышло. Дочка – одно с ним лицо. То ли укор Божий, то ли насмешка над Домной.

— Афонька, тут такое было. А мы без вас!

Подруга громко говорила, и Сусанне подумалось, что даже в ночном дурмане не сыскать покоя. Потом кто-то топал, смеялся. По чмоканью и шлепкам, слишком смачным для сна, уразумела: явь. Афоня, а значит, остальные казаки – с ними муж ее – вернулись.

Дождалась, пока Домна и Афоня угомонятся, мимоходом удивившись и позавидовав их счастью. Накинула верхнюю рубаху, спрятала волосы и, поглядев на спящих детей, пошла в большую, просторную стряпущую – вытаскивать из печи гороховую кашу, пряженых карасей и брусничные пироги.

Руки ее были ловки, хотя только что очнулась от глубокого, словно воды Иртыша, сна. Кровь быстро текла по жилам, и на губах появилось: «Петр».

Вспомнила про сбитень, что стыл в погребе, принялась под ворохом одежек искать свою однорядку и старые башмаки. Чуть не чертыхнулась и, уже ступив на крылечко, увидала кого-то во тьме.

Отшатнулась, вскрикнула – и лишь потом учуяла знакомый запах кожи, железа, мокрой шерсти и еще чего-то невообразимо приятного. С трудом подавив порыв свой прижаться, зашептать на ухо, как же было тяжко, отступила, пропустила в сени и чинно молвила:

— Проходи, муж.

Он погладил ее по плечу, но мимоходом, как дворовую псину. Не снял промокшую, грязную одежу – армяк, верхние порты. Сразу ясно, помнит, что в чужом доме. Сел за стол, поднес ложку ко рту и сказал, не отведав ни крошки:

— Почему не живешь там, где положено? В караульне всегда есть место для семей казачьих.

И еще что-то с упреком.

Сусанна терпела, стояла у печи, кивала, что-то отвечала, не размыкая губ. Подкладывала нестарому, да сварливому мужу пироги – он ел скудно, будто не оголодал. А когда помянул он имя Никифора и то, что от вольностей Сусанны мужу позор, поставила котелок в печь, громче, чем следовало, лязгнула заслонкой и ушла, не ответив.

Сынки спали, сопели на всю клетушку. Дочка, услышав материны всхлипы, что-то пробормотала во сне, заворочалась. Повинуясь безотчетному порыву, Сусанна взяла ее на руки, поцеловала в теплую макушку, положила рядом с собой.

Так слезы ее иссякли, печаль обратилась в нечто далекое, словно иссеченная молнией сосна на высокой горе. «Сдурел твой батюшка. Истинный Страхолюд», – шепнула она дочке и заснула, не думая о том, что делает сейчас ее муж, где Домна и Афоня.

* * *

День начался как обычно: пили молоко, ели пироги, будили детишек, ставили опару. Домна сыто улыбалась и делилась мужниными рассказами: дорогу через гати построили, да такие, что сам царь по ним поедет да золотом осыплет казаков Петра Страхолюда. На поклон к воеводе уже ходили – принял их вчера поздно, в домашнем кафтане, был милостив, пустил со службы, чтобы привести в порядок затопленные дворы.

Сусанна кивала, словно тоже радовалась новостям, заплетала дочкины косицы, что-то отвечала Домне и не знала, как ей вновь встречаться с мужем да что ответить на обвинения. Их было столько, что сплоховала бы самая бойкая бабенка, а она была не из их числа.

Весь день руки ее были неловкими: роняла по дюжине раз утирки и сковороды, случайно ударила сынка по спине, сама занозила перст так, что кровь потекла из-под ногтя.

— Ты посиди, – сказала подруга, глядя на ее мучения. – Дурень он, Петяня. Ты лаской, лаской… Да этим! – Домна взвесила свою мощную грудь, на рубахе остались следы муки. – Поди-ка в спаленку, стань красотой синеглазой.