Книга Багряный рассвет, страница 59 – Элеонора Гильм

Сусанна опять собирала мужа в дорогу. Узел с рубахой да портами, кафтаном из рыбьей кожи, пошитым по остяцкому обычаю. Хлеб, соль да сушенина – много ль казаку надо? Но все равно бегала по дому, мела пол рубахой и прикрикивала на мальчонок, путавшихся под ногами.

— Батюшка служит царю-государю, я буду тоже служить! – звонко вопили они в два голоса, услыхав где-то напев сибирских казаков. Отыскали где-то сучковатые палки, держали их на изготовке, будто пищали.

— Вырастите сначала, – дразнил их Богдан.

На днях его поверстали служилым казаком, дали три чети овса и три чети ячменя, определили в десяток Петра Страхолюда. Тому Богдан был безмерно рад. Домна справила ему кафтан красного сукна. Перешитый из Афонькиного, выцветший, он все ж казался нарядным.

— Вырос ты, ай как быстро, – вздохнула Сусанна и улыбнулась.

Давно ли был мальчонкой, плакал да жаловался ей, поддерживал и помогал выжить в суровом остроге. А теперь настоящий воин, казак, высокий да ладный.

— Бога дан, – уже залепетала Полюшка, с восхищением глядючи на гостя. – У какой!

— Какой? – спрашивал Богдан.

Девчушка отвечала:

— Та-а-акой! – и разводила ручонками, показывая то ли силу, то ли рост под самую матицу^[71].

Такая незамысловатая беседа могла длиться долго – до самого вечера, но со двора раздались крики и смех казаков, голос Петра. Все высыпали на крыльцо: Сусанна, чуть не оступившаяся у порога, бойкая детвора – и в самом конце, словно боясь чего-то, стояла Евся, позвякивая бусинами, вплетенными в косы.

На Луговой улице уже грелся под робким солнцем малый десяток Петра Страхолюда. Казаки поклонились честному люду, перекрестились в сторону Троицкого храма – его купола виднелись и в Подгорье, обняли родных. Петр коснулся женкиного плеча небрежно, будто с неохотой. Поднял детишек каждого по очереди. Полюшке достался поцелуй в щеку. И пошел вместе со своими людьми вниз по улице. Рядом, на телеге, запряженной мерином, трясся Волешка.

Вослед казакам смотрели и кричали, мальчишки бежали за отцами до самой речки Дусовки. Скоро полил дождь, и они вернулись домой, озябшие, но веселые.

Лето шло своим чередом – на смену ливням пришло благодатное солнце. Побеги, что не размокли да не сгнили, буйно росли. Сусанна и Евся работали не покладая рук: на их плечах лежали и бабьи хлопоты, и дела, что, по-хорошему, выполняются мужиками, – их в Казачьей слободе было не сыскать, лишь старики да мальчишки.

Однообразие дней скрасило письмо от матери. Его принес отцов человек, Исак Курбатов сын.

«Пташка моя милая, дочка, как же тебе тяжело… Знаю я, каково потерять долгожданное дитя. Обнять бы тебя, утешить… Но с тобою сынок, дочка и дитя, которое ты называешь сыном, в них утешение… Когда же приедешь к родителям – мы не молодеем».

На письмецо капала водица. Повзрослевшая Нютка вытирала слезы и представляла, как обнимает матушку, как сказывает ей обо всем, что стряслось с ней за долгие годы, что прожила она вдали от родительского гнезда.

А потом, еле-еле различая строчки, что расползались словно жуки, различила непонятное – в самом конце, писанное будто бы впопыхах: «А на мясоед мы с отцом твоим обвенчаны были. Стыдно, в старости-то, опосля такого… А без благословенья Божьего хуже».

Не поверила глазам своим, перечитала, прошептала: «Ужели?» – и разрыдалась.