Онлайн книга «Багряный рассвет»
|
— Зачем пред мужем меня осрамил? Спросила тихо, а будто на всю избу, на весь двор, на всю улицу. И, не ожидаючи ответа, зачастила, не давая гостю опомниться. — Сам знаешь, ты виноват. Ты один! А Петр… Уж сколько деньков, сколько лет с той поры утекло! Косо на меня смотрит, простить не может. Будто я девка гулящая, будто срамница. Уверен, что было худое. Отчего, не знаю. Ты рассказал, ты? Чего молчишь? Ромаха от слов ее сник – будто его, гарного казака в красной косоворотке, мамка наказывала. Не думала не гадала, что станет ее слушать, глаза бесстыжие опускать, голову склонять. — Я. А чего скрывать было? Ромаха словно почуял, что сердце ее смягчилось. Какой бабе не жаль мужика, что страстью к ней томим? Падки, ой падки на горячие речи да признания. — Хочешь, заберу тебя, детишек? Мой сынок и так твоим стал. Страхолюдовых тоже заберем. Недоля тебе с ним! Ромаха говорил с пылом. Не пытался подойти да обнять, только тискал в руках канопку – словно то была ее плоть. — А ты будто знаешь! Нет мне пути с тобою. Нет! — А ежели не поверю? — Так поверь! Петру скажи, что не было ничего худого – я перед ним чиста. Сусанна и не думала, что детишки могут ее услыхать во дворе, что соседки начнут сплетничать про молодуху, раскричавшуюся на гостя, что тем она может осрамить себя не меньше, чем тогда, в верхотурской бане. Иногда голос становится громче супротив воли, он словно не подчиняется хозяйке, возвышаясь до грома иль рыка взбешенной волчицы. Скрипнула дверь, они, занятые разговором, даже не повернулись. А зря. — Скажи. Оба вздрогнули, услыхавши того, о ком только что говорили. Петр Страхолюд наконец вернулся с отхожей пашни. Он зашел в избу, встал у входа и велел опять: — Теперь и скажи. * * * Но Ромаха не послушался старшего братца. Ничего путного так и не молвил. Кривлялся, окаянный, как скоморох. Пел, как хороша у Петра Страхолюда женка: такую и правда ревновать будешь денно и нощно. Бахвалился, что под Кузнецком бил степняков и сам был бит, – до сих пор гузно болит. А когда у старшего братца закончилось терпение и он вытолкал его из своего дома взашей, Ромаха крикнул: — Нютка, ежели передумаешь, ночевать буду у Пахомки! Приходи… Петр послал ему в спину таких ругательств, коих женка за пять лет не слыхала. Мир, о коем мечтала, не пришел в их семью. А ее грех – не грех так и остался пятном на белой рубахе. * * * Волешка наведывался в дом Петра, словно на службу. С самого утра, как Сусанна и Евся затапливали печь, начинали хлопотать по хозяйству, он уже сидел у ворот. Не гнушался никакой работой, косил траву на заливных лугах, чистил курятник, носил воду с Курдюмки (ручей, что тек неподалеку, обмелел в разгар лета), колол дрова, даже глядел за детишками. Уходил он после заката. А когда Сусанна, пожалевши парня, стелила в сеннике, бормотал благодарное «атье», и всякому было ясно, о чем он. Так прошла седмица, и Сусанна не выдержала. Когда пошли они с Евсей на реку стирать одежку, завела разговор: — Ты погляди, как парень изводится. Сватать тебя хочет. Говорит, соболей три связки добыл – и все для тебя! Евся не отвечала, но Сусанна продолжала все настойчивей: — Он вогул, ты остячка, сами говорите, одного корня. По зиме обвенчаем вас. Приданое есть, еще нашьем… Ты чего? |