Книга Багряный рассвет, страница 57 – Элеонора Гильм

Девка закусила губу. Ее длинные черные косы елозились по водице, а она словно и не замечала. Все терла и терла одежку, будто мстила ей за что.

— Не все ж тебе в холопках жить. Свой дом заведешь, детишек… Иль не рада тому?

Сусанна уговаривала, а у самой внутри кололо: давно ль она сама девкой-то была, мучилась да томилась. А теперь баба, пожившая да опытная. Вразумляет девку… Быстро времечко течет, ой быстро!

— Евся?

Они выполоскали порты и рубахи, обменялись парой шуток с соседками, явившимися в погожий день на речку за той же надобностью. А когда пошли обратно по узкой тропке, что с обеих сторон поросла духмяными травами – кипреем и донником, ответила:

— Не пойду за него. Пусть не сватается, так и скажи.

Боле ничего Сусанна не вызнала.

* * *

За окном лило без продыха. На смену солнцу да зною явилась непогодь. «Ежели привела дождь Авдотья Сеногнойка^[69], жди гнили», – вздыхал народ.

А как не вздыхать?

Сено, просушенное да спрятанное заботливым Петром, все ж прело. Куры ходили злые да нахохлившиеся. Детишки торчали день-деньской в избе, скучали. При отце они боялись устраивать потехи да озорничать. Сидели тихонько по лавкам и вздыхали.

Когда становилось совсем невмоготу, Фомушка и Тимошка выбегали босыми во двор – прыгали под дождем. Просили у него силушки богатырской, сыскивали яйца – куры неслись в самых чудных местах.

Волокли полешки – по два-три, а все ж польза. Терли дождевой водицей Полюшкины румяные щеки – кроху мать под дождь не пускала.

— Евся наша на Волешку кричит так: «А-а-а-а».

Фома потешно пропищал, изображая остячку. Развернул рубашонку, дал матери пяток яиц. Потом вытер грязные ноги тряпицей и, мельком перекрестясь, плюхнулся на лавку.

— Так прям и кричит?

Сусанна живо отвечала, а сама с превеликой гордостью глядела на старшего сынка. Ловкий, статный, выше мальчонок своего возраста – а младшего Тимохи на целую голову. Отцовы светлые волосы, сейчас постриженные коротко, от вшей, завивались. Глаза синючие, материны, да все ж посветлее, как водица в погожий денек, когда отражается в реке небесная лазурь. Спокоен, сметлив сынок. Мал, а говорит бойко. И всякие словеса сразу запоминает – давно приметила.

Фомушка ел калачи, запивал их квасом и успевал болтать – материнское сердце умилялось и тому.

Сначала она и слушать не стала сынка: ежели молодые раскричались, может, и сладится чего. Но сквозь неумолчный шепот дождя Сусанна расслышала какой-то крик, решила проверить, что творится во дворе. Обулась в поршни, набросила одежку из грубого да толстого сукна, взяла лохань с помоями – не отправлять же мальцов до выгребной ямы.

— Ежели не хочешь, так будет, – повторял мужской голос. Негромкий, но отчаянный. А сквозь него по земле стелилось девичье «а-а-а», не тонкое, а низкое, гневное.

Сусанна увидала на деревянном настиле что-то барахтающееся, мокрое, неясное. Моргнула, поняла, что возятся не играючи: он сверху, руки ее держит, телом наваливается, словно решил сделать своей тут же, посреди чужого двора. А она тому и не рада, изворачивается, кричит, дергает ногами. Сильна Евся, а все ж казака Волешку с себя не скинуть – заматерел на государевом жалованье.

— Совсем сдурел! – Сусанна и думать не стала, выплеснула содержимое лохани на Волешку, гаркнула в ухо: – Все Петру скажу, как ты девок насильничаешь. Непотребный вогулишка!