Книга Багряный рассвет, страница 58 – Элеонора Гильм

Тот помотал головой, будто помои враз отрезвили, выбили всякую дурь. Отпустил девку, сел на доски, омытые многими дождями, бормотал что-то жалостливое, вродь «ханю, ханю»^[70]. А Евся, стряхивая с кос своих и рубахи очистки репы да капусты, вытирая мокрое лицо – то ли слезы на нем, то ли дождь с помоями, молвила:

— За такого – людоеда да насильника – замуж не пойду!

И, шатаясь, побрела в избу.

Весь вечер Петр да Сусанна тихо говорили о судьбе Волешки да Евсевии – оба ощущали себя в ответе за них. Жалели парня, что обезумел от страсти. Жалели девку, что могла лишиться чести. Сказали друг другу больше слов, чем за все предыдущие месяцы.

А когда настало время сна, Петр взял за руку свою жену и повел ее из дому. Дождь утих, они прошли по двору, осторожно ступая по мокрым плахам. Взобрались по шаткой лестнице – она подоткнула подол, полезла осторожно, тихонько взвизгнула, когда ступенька ушла куда-то вбок. Наконец оказались там, где лежали напоенные солнцем травы. Даже сейчас, посреди сырости, пахли они счастьем.

Муж, словно заразившись Волешкиным недугом, принялся снимать с нее рубаху, и руки его дрожали, будто у пьяницы. Рот Петров был жадным, хмельным, плоть, отделенная от нее грубым льном, жгла пуще печки. Большой палец его гладил сосок, а тот набух, томился, и Сусанна выгибала спину. Петр прикусывал губами ее щеки, шею, спускался к груди. А потом, будто желая причинить боль, кусал, словно пес, и нежная кожа ее, наверное, покраснела.

— Нюта, – успокаивающе прошептал муж. Когда и звал ее по имени, не припомнить. Зимы и весны назад…

Стянул с себя порты. Она в темноте не видела его чресл, лишь могла различать движения. Потянула грешную руку, чтобы коснуться мужа и показать, как жаждет его, вовсе не боится острых зубов его и силы, но он отвел ее ладонь.

«А ежели зачнем дитя?» – подумала она сквозь марево и тут же возрадовалась: нужен еще один сынок и еще одна дочка.

Сусанна наконец ощутила мужа, его тяжесть и жар, грубый лен рубахи, которую он не снял, торопясь овладеть ею, терпкий запах пота и медовухи, его кожи – не спутала бы его ни с чем. Излился почти сразу, и дышал ей в ухо тяжело, как загнанный зверь. А потом, когда дождь дробно застучал по крыше, он принялся вновь целовать женку – с молодой жадностью, совсем как тогда, на Рябиновом берегу, когда звала его Синей Спиной и стремилась убежать.

Сусанна набралась смелости, стащила с мужа рубаху, но он не дал сделать то, чего хотела: срамное, дерзкое, вновь подмял под себя, опалил жаром, сжимал еще крепче, ворошил волосы, ловил ее стоны.

Когда все закончилось, оставил одну – тихонько спустился с сенника и ушел в ночь.

Сусанна хотела заплакать: ужели обратилась в девку, что боится мужской грубости и небрежения?

Сусанна хотела засмеяться: муж был ненасытен, она успела забыть о таких буйных плясках. Значит, по-прежнему желанна.

Не стала ни плакать, ни смеяться. Вместо того обтерлась сеном, отыскав мягкий пучок среди ломких стеблей, зарылась в душистую травушку и заснула, ощутив неведомое доселе желание обрести покой.

* * *

Петр, Волешка и Афоня отпущены были воеводой ненадолго. Отсеяться, сена накосить да заскирдовать, семьям подмогнуть, выдохнуть раз и два от службы – и вновь в ту лямку пора запрягаться.