Книга Багряный рассвет, страница 60 – Элеонора Гильм

То ли от радости за родителей своих, что наконец стали мужем да женой пред Богом и людьми.

То ли от обиды, что сама она останется без венца.

То ли от стыда – правду про Басурмана, первого мужа матери, так и не сказала. Хоть довольно и того, что он покоится в могиле, освободив матушку.

— Вместе плакать? – пищала Полюшка, углядев слезы.

И тут же приткнулась рядом, захныкала – сначала понарошку, потом разревелась не на шутку. Попробуй успокой! Прибежали со двора голодные Фома и Тимоха, подняли гвалт. Один зашиб коленку, другой ошпарился кипятком.

Как поехать в далекие земли под Солью Камской с этаким выводком? Представить невозможно. Любовно разгладив грамотку, писанную на хорошей, толстой бумаге, Сусанна поцеловала ее, убрала в сундук и закрыла его – иначе сорванцы вмиг порвут или сотворят из нее какую-то потешку.

— Детоньки мои, а где Евсевия?

— Вя, – неопределенно пискнула Полюшка, а мальчонки, занятые своими забавами, не заметили, куда ушла остячка.

Евся за последние дни взяла большую волю. Не спросясь, уходила из дому. Помогала, да все через силу. Сусанне чудилось – не служанка у нее, а сестрица младшая, что вовсе не хочет слушать, только кривит губы. Что стряслось с работящей и тихой девкой, постичь не могла.

На город опускалась ночь, уже примерила на себя темную рубаху. Пастухи гнали коров по улице, бабы перекликались, загоняли скотину во дворы. В воздухе стояло мычание, визг, смех – иногда ругательства. Сусанна завела в скотник мирную коровенку Княтуху и ее большеухого теленка, погладила, напоила, подоила – коровенка дала мало, растратив молочко на дитенка, но Сусанна была не в обиде.

— Да где ж эта девка?

Сусанна процедила молоко через чистый лен, зажгла светоч, пугливо спускаясь по узким ступенькам, все ж сделала все как полагается: поставила кувшин в погреб, вырытый на заднем дворе, там и средь жаркого дня царил холод.

Ворота были заперты. По улице ходили старые казаки, изредка перекрикивались: «Все спокойно». Белонос крутился во дворе, скулил – не хватало прыжков и бега. И Сусанна, чуть помявшись, выпустила его – так бы сорвался с веревки сам, не спросясь.

Маясь дурными предчувствиями, Сусанна еще не раз подходила к воротам, вытирала пот со лба – ночь выдалась душной. Так и не дождавшись остячки, проверила детишек, все ли ладно, и легла спать в холодной клети.

Пот стекал по лицу, тяжелая, налившаяся после трех родов грудь, казалось, собирала едкую влагу. Сусанна встала, обтерлась холодной водицей, испила целый ковш, послушала детское дыхание, позавидовав безмятежности своих сынков да дочки.

«Ужели стряслось что худое? Или бежала своей волей?» Сусанна надеялась, что девка отыскала свое счастье. Но отчего-то мало верила в подобное: ужели бы не пришла, не сказала, мол, все ладно сложилось, не поминай лихом.

Нет, остячку утащила куда-то нечистая сила – пусть в кафтане да портах. Сусанна чуяла, что-то стряслось.

* * *

Ежели было дело, что Петр ненавидел всей своей казачьей душой, – вот оно, расстилалось пред ним чередой ухабов, топей с разрушенными гатями, мостов, позабывших о том, что призвание их – соединять берега рек и ручьев, а не рассыпаться в труху.

Дороги – ох дорогие, русские, беспутние, сгубившие не одну душу! Ямщики ругают их, да выдают такими коленцами, что всякий непричастный диву давался: как же так можно, и смех и грех.