Книга Багряный рассвет, страница 47 – Элеонора Гильм

Будто бы они, Ермаковы последователи, русские люди, приведшие необъятные сибирские земли под руку православного государя, должны были слушать Кучумовых потомков! И верить им, и звать их именами свои реки, города – свою землю.

* * *

Жизнь исцеляла, весна несла заботы: вспахивали, рыхлили, сеяли. Сажали семя и ждали, что прорастет оно и даст урожай. И вновь станет семенем, да не одним, а великим множеством.

Этой весной Сусанна обратила в огород все землицы вокруг их дома, даже те, где в иной год привольно росла трава. Перебирала мешочки да прохудившиеся горшки и кувшины – в них хранились зачатки будущего: россыпь мелюзги, что обратится в репу, редьку, капусту. Крупные горошины – грохочут в котелке, а как размочишь, становятся большими да неразговорчивыми. Тут же, в тканом мешке, – красавцы в десяти одежках, уже пришло их время.

Фомушка крутился рядом с матерью, приносил из погреба да клети нужное, таскал водицу, чтобы напитать семена, спрашивал о премудростях и повторял вслед за ней: «Вам расти, прорастать, нам – урожай собирать».

А Тимоха да дочка, махонькая Полюшка, пошли вслед за матерью позже, когда прихватила она посудину глиняную да встала на колени, не боясь холода и грязи.

Глядючи на нее, взяв в ладошки свои ядреные луковицы, молвили: «На луга пойду, где месяц, возьму его силу на мои гряды. Слову моему быть, а луку моему не гнить», – и сажали в темную, жирную землицу.

— Тимоха, не ломай росточек! Гляди, какой слабый. Ты маленький – а он и того меньше, – увещевала Сусанна.

Сынку приходилось умерять свою прыть и, втянув испуганно голову, брать мягкие, пустившие ростки да корни луковки – так, словно они живые.

Да они и были живыми. Год за годом знаменовали они победу жизни над смертью, надежды – над горем.

— Глафира Горошница^[60], помоги, гороха доброго нарасти! – пели они хором.

И песня та неслась над Луговой улицей, над Казачьей слободой. Соседи вытягивали шеи и желали доброго урожая.

Сусанна ощущала, что губы ее сами собой расплываются в улыбке, что пальцы ее будто стали сильнее, напитавшись землицей, что спина ее гибкая и молодая, а сердце бьется ровно и радостно.

Но покой ее тут же обратился в иное – с тремя детишками иначе не бывает.

— Маушка! А-а-а! – Дочка верещала на всю округу. И не могла сказать, что стряслось.

Сусанна тут же, не обтерев пальцы, ринулась к Полюшке, которая только что старательно выкладывала в борозду мелкие семена, а теперь сжалась в комок да закрыла личико грязными ручонками.

— Что? Что? – повторяла она, а дочка все верещала и даже успела пустить слезу.

— Его испугалась, – насмешливо молвил Тимоха и взял за хвост длинного бурнатого^[61] червя. Тряхнул им в сторону сестрицы. – У-у-у, как съест тебя.

— Не пугай Полю! – Сусанна еле сдержала грубое слово и отвесила оплеуху охальнику. Не должна дочь вырасти пугливой. Но еще придет срок, закалится она, а сейчас надобно пожалеть.

— Чего она нюнит?

— Ты сам недавно не смелее сестрицы был, – отрезала Сусанна. – Не вздумай раздавить червя, чем таких больше, тем лучше семена родят.

И боле с ней сынок Ромахи не спорил.

Сусанна присела рядом с дочкой, объясняла, что в землице, в лесу и поле живут всякие твари, и все Божьи. Иные вредят человеку и урожаю, иные полезны. Надобно их не бояться, а знать.