Книга Багряный рассвет, страница 46 – Элеонора Гильм

— Великий хан Кучум владел землями от Тавды до Оби. Вы отняли их, выгнали моего деда. Люди предали его. Отец мой, гордый Ишим, утонул в этих водах.

Азим махнул на реку, что журчала рядом, в десяти шагах от его ставки – нескольких юрт, трех дюжин людей и коней.

Он замолк. Лицо, испещренное шрамами, было безучастным. Рука лежала на поясе, покрытом многочисленными бляхами, те серебрились в лучах рассветного солнца. Узкие глаза, борода, неожиданно светлая для таких черных волос, добрые доспехи – Петр бы от таких не отказался.

И шестеро воинов, что следили за каждым движением русских. Сделай неосторожный шаг – зарубят и не вспомнят, что пред ними посол тобольского воеводы.

Потом заговорил вновь:

— Я словно изгой скитаюсь по чужим землям. Мои сыновья не помнят родную землю. А теперь ты, раб русского царя, – Азим поглядел на него с прищуром, отчего его глаза сделались и вовсе незаметными, – обратил его в аманата, как и многих наших родичей. Приходишь и передаешь послание своего хозяина: не трогай наших земель, не нападай на наши деревни. Отчего я должен тебя слушать?

Поневоле Петр ощутил свое сходство с этим свирепым ханским сыном, что был изгнан из своей земли. Но оттого еще больше ожесточился и отвечал куда смелее, чем ему было велено.

Якимка бойко толмачил:

— Я не раб, я служилый. Отец мой дворянской крови, вроде твоей. Да только он пошел не той дорогой, супротив царя. Я лишился земли своей и стал казаком… Служу государю, и ежели сын твой, воины твои пришли на русскую землю, так я и не буду на то глядеть. Мы бить врага умеем. Придешь к нам – и то, что есть, потеряешь. Сын у тебя один.

Петр ощутил, как под панцирем, под льняной рубахой его течет пот. Что молвит Азим в ответ, было неведомо.

— А у тебя сколько сыновей?

— Двое, – молвил Петр.

* * *

Обратная дорога журчала да перекатывалась волнами под голубым небом. Гребцы были без надобности – река сама несла струг в родные земли.

Петр мог быть доволен: Азим молвил – со снисходительностью, будто делал великое одолжение, что на земли тюменские, тобольские, тарские нападать он этим летом не станет, что сына своего ждет. А ежели не выпустят его, устроит войну. Да у великого хана Кучума есть и другие потомки – за сабли в их ножнах он не в ответе.

Петр сжал вервицу. Что молвить в ответ? Только поклониться. Решать воеводе, а мож, и самому государю земли русской. А не ему, Петру, внуку Петра Качуры.

Много лет он бился и проливал кровь – свою и вражью. Вел разговоры с теми, кто противился кресту, русскому слову и неумолимой выси острогов, которые вырастали в Сибири, на землях, принадлежавших когда-то ханам.

Но, кажется, впервые подумал, как суетна человечья природа, как муторно жить тем, кто не может прийти к миру и согласию.

Сеять бы хлеб, строить избы, растить сыновей – и всякому своих, русских, вогульских, татарских, калмыцких.

Тут же устыдился: такие думы не пристали десятнику, что однажды станет сотником.

— Велю выпороть Якимку! Виданое ли дело, так и не явился на струг!

— Кумыса упился да под кустом храпит, – хохотнул Егорка, для коего чужой промах был источником радости.

Дальше Петр отдавал веления людям своим, а в голове его звучало: «Реку эту в честь отца моего, сибирского хана, нарекли Ишимом. И ваши люди станут называть эту реку так же и прославлять его имя»^[59].