Книга Багряный рассвет, страница 48 – Элеонора Гильм

Дочка слушала, таращила серые глазища, еще омытые легкой слезой, и, внезапно, проведя по материному носу, расхохоталась. Мальчишки тут же подхватили игру и принялись мазать друг друга землицей, и бегать, и хохотать, словно на празднике. А матери не оставалось иного: только, завершив сев, собрать одежонку и детишек своих, топить баню и мыть чумазых, но веселых галчат.

Землица во дворе Петра Страхолюда вся была засеяна семенем и словно благодарила хозяйку. Уложив шумную детвору спать, Сусанна укуталась в стеганую однорядку, села на крыльцо, долго глядела на гряды и представляла, как станут они зелеными да обильными.

Вдруг вспомнила своего некрещеного сына и завыла во весь голос – так же недавно ревела Полюшка. А потом вернулась в избу, посмотрела на сопящих детишек и легла.

Откуда-то снизошел покой. Спала она так крепко, что проснулась, лентяйка, с третьими петухами, когда Евся вовсю хлопотала по дому.

Радостно звонили колокола во всех тобольских храмах. У государя Михаила Федоровича и государыни Евдокии Лукьяновны родилась вторая дочка. Воевода велел собрать деньгу в честь такого славного события. Многие ворчали: «Ладно бы еще на сынка собирали, на наследника… А девка чего ж… Каждый год будут рождаться, каждый год плати?»^[62]

Сусанна безо всякого возмущения отдала деньгу старшему по улице. А когда узнала, что назвали царевну Пелагеей, ровно как ее дочку, принялась вспоминать ее в своих молитвах.

Вообще, той весной что-то тревожное разлито было по тобольским землям. Женки разумели в том мало, но слушали разговоры на торговых площадях, меж служилыми, купцами и гулящими. Не у одной из них сжималось сердце.

Могли восстать татары, что жили рядом и платили ясак государю. Ежели так, всякий острог мог оказаться в беде. Ходили по степи вороги – бабам представлялись они непременно на конях, со злыми рожами, с оголенными саблями. Лютыми, готовыми на любую гнусность. Страх не был зряшным – до города дошли жуткие вести.

— Татары и еще всякие осадили острожек в бабаринской степи и сожгли его. Приказчик Еремей-москвич отбивался храбро, но татары все ж пленили его^[63]. Мучили страшно. Руки и ноги отсекли, тело резали, – шептала Домна и крестилась. – Каково его женке-то, не приведи Господь!

Наслышавшись всяких страстей от сына своего названого Богдашки, она шла и разносила вести, то ли предупреждая, то ли пугая. И, хоть не знали о тех «бабаринских» степях, охали, просили послать кару на нехристей, а иные плакали.

Здесь, на пограничье миров: святого, православного и чужого басурманского, можно было сеять хлеб, рожать детей, вести торговлю, строить избы. Но быть настороже и помнить: ворог может быть близко.

* * *

Ужели вернулся? Дождалась!

Открыла было рот, чтобы восславить мужа своего, но осеклась.

— Детишек не видать.

Он остановился в воротах. Будто не хозяином был – гостем случайным. Сусанна обшарила его взглядом: жив ли, здоров ли, все ли на месте.

— Домна их забрала, калачами покормить.

Хоть заглядись: Петр Страхолюд все тот же. Широкий разворот плеч, обтянутых одной рубахой, – солнце палило по-летнему. Порты, дранные на коленях. Сапоги мокрые – по лужам да ручьям шел издалека.

«Муж, муж, что ж ты как чужой стоишь?»

Сусанна испугалась: ужели сказала вслух?