Онлайн книга «Багряный рассвет»
|
Даже коснулась лица. Нет, не сказала. Уста закрыты. Но муж, будто почуяв что-то, зашел в ворота, постоял супротив нее, погладил по щеке, оцарапав кожу заскорузлыми пальцами. «Ужели ничего не видишь? Как печальны глаза мои, как тонок стан…» — Будто знала, что вернешься сегодня. Каши сготовила, да постной похлебки, да каравай. Накормлю от души. Сусанна говорила все, что положено. Снимала сапоги с любимого мужа. Брала в руки пропахшую по́том, истрепанную рубаху. Лила холодную водицу на шею, руки да загривок, невольно улыбалась, когда он задорно фыркал. Как пугливая девка, отворачивала глаза, когда переодевал порты. Будто боялась увидать мужа голым. Будто не знала его – каждый вершок кожи, каждый волосок, каждый шрам. — Все ль хорошо? Спросила, да не получила ни ответа, ни кивка. Не скажет Петр про свое поручение. Да ей надобно не то – внимание мужнино, ласка. Он кусал каравай огромными кусками, проглатывал, кусал вновь. Выхлебал две миски, будто и не заметил. А она, глупая, опять спросила: — Не явятся ли к нам татары? Посмотрел на Сусанну осоловелым взглядом, молвил: — Кучумовцы на земли наши не явятся. Это лето проживем в мире. И того довольно. Лег на лавку, обтянутую льняным полотном да подбитую мхом – чтоб помягче. Подогнул под себя длинные ноги, словно журавль, пробормотал что-то похожее на молитву и заснул. Сусанна тихонько выдохнула: непростой разговор отложен. Она прикрыла мужа лоскутным одеялом – бока его и спина оказались обернуты ярким, нарядным, красное да синее – вышивка со старой ее рубахи, обрывки его праздничных портов. Вымыла миски да ложки, убрала все до крошки и, уставши бороться с собою, села рядом с Петром, на самый-самый краешек лавки. Соскучилась по мужу, будто целый век не видала. Устал, ой как устал – вон, возле глаз морщины. Щурился, смотрел вдаль. Здоровая, некалечная половина лица – а ей любая мила. Брови густые, хмурые, ресницы подпалены – видно, порох иль искра от костра – счастье, глаз уцелел, а не то бы… Страшно подумать! Волосы отросли, скоро хоть косы заплетай. Она хихикнула в рукав и тут же испуганно глянула на Петра, будто мог услышать ее дерзкие мысли. Муж пробормотал что-то, всхрапнул и повернулся на другой бок. Руки коснулись Сусанны, погладили, не понимая, а потом обхватили. Но лишь на миг – тут же упали, словно обессилев. Даже во сне муж чурается… Борода длинная, спутанная, смазать бы маслицем да расчесать. Губы обветренные, а все ж ярко-красные. Когда-то манили ее так, что совладать не могла. Осталась с ним на Рябиновом берегу, жалела, любила, верила. А теперь… Чужаком вернулся. Не заметил, не спросил. Будто и не жена ему, а так, ясырка[64], девка без роду без племени… И верно, ясырка! Купил за пять рублей с полтиной, под венец не повел. Миловал, пока угодна была. А чуть оступилась, прошла в вершке от греха – и сразу побоку. Сусанна распаляла себя нарочно. Знала ведь, как устают казаки на своей службе, вдалеке от дома. Знала, как неприметливы мужчины. И день, и два, и три пройдет, пока спохватится и спросит, где же дитя, что сидело в ее утробе. Но все ж глупая синеглазая молодуха принялась лить слезы. Себя ли жалела? Дитя ли, что так и не изведало материнской ласки? Свою ли семью, что из счастливой да дружной обратилась в нечто неясное, мутное, как прокисшая похлебка? |