Онлайн книга «Багряный рассвет»
|
«Ныне весна земная, весна духовная, весна душам, весна телам, весна видимая, весна невидимая»[52]. * * * За окном смеркалось. Сусанна перебирала усталыми руками сыновьи рубахи, а Евся развлекала детишек. Иногда сказывала такое – заслушаешься. — Бабка… Была у меня бабка старая, почти как наша земля. Говорила… Будто бы летели две гагары, птицы морские. Вот так кричат. – Евся гаркнула громко, и детвора зашлась в хохоте. Не сдержала улыбки и Сусанна – больно потешно кричала неведомой птицей остячка. — Долго летели, земли не видать. Большая гагара – прыг в воду. Раз, другой, не достала дна. Не нашла землицы. Нырнула махонькая гагарка, такая, как ты. – Евся пощекотала Полюшку. – Раз, другой ныряла, устала гагарка, а ничего не нашла. — У-у-у, – протянул Фома. Он внимательнее всех слушал Евсю. — «Давай вместе нырять. Вдвоем-то оно сподручней!» – крикнула маленькая гагарка. Нырнули обе… — Ух! — Устали обе, ой как устали. У большой гагары грудь воздухом прорвало, кровь полилась – оттого здесь красно. – Евся показала на взволнованно вздымавшуюся грудь Фомы. – У малой гагарки кровь с головы потекла. Оттого вот здесь… Она погладила затылок Тимохи, а тот сбросил ее руку, словно сделала что отвратное. — …красное. — А дальше? – не выдержал Фомушка. — Достали они землицу. На воду положили, подули сверху. Росла она, росла и скоро стала большой. Расселились по ней звери да люди. Наши помнят, что птицы добыли землю, за то их благодарят. — Бог землю сотворил, Евсевия, – сказала Сусанна строго. И сама удивилась себе – ужели она так может, совсем как матушка. – Что в сказках ваших говорится, неправда. — Неправда? Неправда? – Остячка подняла на нее глаза, полыхнула негодованием, а потом притушила пламя. – Больше не стану. Потом детишки просили ее сказывать что-то интересное, а Евся молчала, будто губы ее были зашиты. Сусанне хотелось сказать слово сердечное, объяснить, что здесь, на дикой и свободной сибирской землице, надобно поучать детей верному, не замутнять их головы. Ей и так трудно – попробуй-ка совладай со всем, Петра никогда нет. Но Евся бы не поняла. С того меж Сусанной и ее помощницей пошел разлад, незаметный, а все ж ощущаемый обеими. * * * Накануне Воскресения Господня легкий ертаульный струг с людьми десятника Петра Страхолюда отправился вверх по реке, что звалась Лазоревой. Стрельцы да казаки переругивались: кто боле сидит за веслами. Плескалась водица, мутная – снега таяли да стекали, несли с собой сор. Все были готовы к встрече с ворогом: панцири русской да татарской работы, куяки[53], шлемы – у кого новые, а у кого дедовы; копья, бердыши, пищали да порох в пороховницах. От русской земли до калмыцкой – всего-то ничего. А границу между своим да чужим миром преодолевать – по спине мурашки. Афоня затянул песню, всем пришлось подхватить. Столько глоток, мужских, луженых – и каждая пела, то ли устрашая, то ли подбадривая. Сначала вразнобой, потом – приноровившись к той многоголосице, что знакома не только казачьему, а всякому русскому сердцу. Ой люли, то не сокол с орлом по небу летали. Ой люли, то не сокол с орлом песню запевали. — Ты вот, орел, на Дону на Тихом не бывал, Женку с соколиками моими не видал. — Сокол, и верно, на Дону на Тихом не бывал, Женку с соколиками твоими не видал. |