Книга Багряный рассвет, страница 30 – Элеонора Гильм

В четыре руки Сусанна и старшая сестрица Гули навели порядок. Обмыли дитя в берестяной лохани, в соленой воде. Убрали пропитанные кровью да водой тряпицы, все помыли да почистили.

Старшая сестра Гули обрезала острым ножом пуповину и положила ее на монету, та тускло блеснула старым серебром. Мальчонка завозился, что-то пискнул, тетка принялась его успокаивать, ласково шепча. Потом завернула в мужскую рубаху, запеленала туго. Вдруг охнула, отдала дитя гостье и принялась будить Гулю.

— Суны! Суны! – повторяла она, а Сусанна ощущала на своих руках приятную тяжесть каганьки, тихонько пела «Не ложися на краю» и пыталась прогнать страх: отчего же не чует свое дитя.

Тем временем старшая сестра заставила младшую дуть в кувшин, гладила ее живот, повторяла все то же загадочное «Суны!». Когда Гуля вновь тихонько замычала, недовольно глядючи на сестрицу, та скривилась – наверное, это была улыбка.

Скоро вышел послед, видно, его так настойчиво выгоняла заботливая старшая сестра. Гуля вновь заснула, как и ее сынок, пригревшийся на руках Сусанны.

— Рэхмэт^[29], – молвила ей хозяйка и даже едва заметно поклонилась, а потом забрала младенца.

— Пожалуйста, – ответила Сусанна и тут же засобиралась домой, ощущая, как ноет поясница. Тяжко ей, не спавшей всю ночь, будет идти по ночной слободе.

— Тэннэ ялгыз йэрмэ^[30]. – Хозяйка тронула Сусанну за руку и кивнула на широкую, застеленную войлоком лавку, что шла вдоль стены.

Сусанна и не стала спорить. Выпила кружку того кислого молока, что звалось айраном, съела большой пирог с чем-то непонятным да сытным, легла на лавку, закрывшись пестрым лоскутным одеялом, и быстро заснула, слушая ласковое:

— Олли-болли^[31].

* * *

— Чего у тына стоять да вдаль глядеть? Не появится там никого. Скоро распутица, Кучумовы псы не полезут к нам в такую грязь.

— Много ты, Свиное Рыло, знаешь, да под куст не просишься, – хохотнул Афоня. – Они ведь могут и полезть с таким расчетом.

— Положено дозорного держать, так заведено. Не тебе, Егорка, с дедовым укладом спорить, – спокойно молвил Петр. Ежели поддержать Афонино ехидство, будет очередная ссора.

И так устали друг от друга за столько маетных дней.

Молодые – Егорка, Пахом, татарин Якимка – повторяли раз за разом: воевода отправил их с пустым поручением. Ясак с местных татар собрали по осени. Все, что можно было вызнать у местных, давно было отправлено в грамотке. Острожек подновили, тын соорудили высокий да крепкий. Двоих оставить – да пусть сидят, тетеревов ловят, медведя из берлоги ждут.

Петр Страхолюд судил-рядил и так и так, но верил: князь Хованский глупостей делать не станет, мудростью наделен сверх меры.

Он ударил ладонью по тыну – добро вкопанные колья даже не качнулись.

— Вот и я говорю, – вновь запел песню Егорка, будто читал мысли. – Пиши в Тобольск, пусть дело стоящее нам отыщут. Отправят объясачивать иль в степь, Кучумовым отродьям хвосты крутить. Мочи нет.

— Ежели велено сидеть, так и будем. С Пахомкой и Волешкой в лес идите. Велено ладейный лес^[32] присматривать на будущее. И стволы поваленные рубить да сюда сносить.

— С Волешкой идти боязно. – Свиное Рыло побоялся сказать еще что, только почавкал, будто голодный пес.

Петр поглядел на него и нахмурил брови. Бывают же такие несносные, а он отчего-то терпеть должен!