Книга Багряный рассвет, страница 33 – Элеонора Гильм

С каждым днем становилось все тяжелее. Сын и дочка дались ей легко. Тогда не ходила – бегала. Смеялась, с надеждой смотрела в даль, подернутую светлой дымкой.

— Да ты чего, подруга? – Домна обняла ее за плечи, даже вытерла теплой рукой слезы, что одна за другой катились по лицу Сусанны.

— Сама знаешь чего.

— Ужели так и не чуешь, кто там.

— Не чую. И не брыкается он, Домна. Раньше брыкался, а теперь… Так, шевельнется сонно, еле-еле… А вроде и нет.

Сусанна так устала за эти месяцы молчать, смирять тревогу свою повседневными хлопотами, заботой о детях, молиться и повторять себе: «Все обойдется, Богородица защитит, не оставит в беде», что теперь она, словно мусор из старого, захламленного чулана, вытащила все да кинула в лицо встревоженной подруге.

— Худо мне. Как накатит в ночи, так хоть волчицей вой. И приметы вокруг худые. Вороны постоянно вьются над домом, собаки воют. Белонос – особенно, да еще жалостно так на меня смотрит. Вот! – Сусанна кивнула на пса. Он крутился, поскуливал, вилял хвостом, лез к своей хозяйке. – И знаешь что…

— Разбаловала ты пса, вот и лезет, – отрезала Домна. – Оставь ты эти приметы да жалобы. Все у тебя добром обойдется. Родишь крепкого сынка или дочку. Когда баба на сносях, всякая муть ей в голову лезет. Вспомни меня – как Катюху носила, чуть Афоню до белого каления не довела… А поплакать надобно, пойдем в избу.

— Богдашка, Евся, приглядите за детками! – гаркнула Домна.

Богдан ответил ей радостным «угу» и сыпанул снега за шиворот младшим мальчонкам. Остячка только что-то пробурчала, она недолюбливала шумную и острую на язык Домну.

В избе Сусанна налила отвара шиповника, поставила перед подругой пироги с черникой да квашеной капустки. И, пригорюнившись, села рядом, оглаживая руками полотняную скатерку.

Иссякший было разговор полился вновь. Сусанна жаловалась, сказывала про худые сны и предчувствия, Домна утешала. В том и есть соль настоящей бабьей дружбы – отыскать нужное слово, поверить в него и решить, что отныне все будет ладом.

— От ссоры-ругани с Петяней у тебя, макитрушка, кручина-то идет. Ежели бы ты сказала, что стряслось… Ужели правда Ромаха помял тебя?..

Домна не первый раз пыталась выведать, что же случилось в их семье тогда, еще на верхотурском подворье. Поджимала губы, обижалась, что ей не доверяют. А дело не в том – невозможно, нельзя такое молвить.

А вдруг легче станет? Сколько срамного вывалила Домна на нее, вспомнишь – дрожь по спине. И ничего, встряхнулась, посмеялась и дальше пошла.

Сусанна уже открыла рот, чтобы поведать подруге свою горемычную тайну.

— А-а-а!

Звонкий девчоночий визг ударил обеих по ушам.

— Господи помоги!

— Полюшка!

— Катюха!

И обе, подобрав подолы, побежали во двор.

* * *

— Ты погляди на них! – Афоня покрутил головой и нахлобучил колпак на лоб.

В версте от их острожца кучумовцы – а кто ж еще вел себя так тихо, озирался да перевязывал коням морды? – расположились под заснеженной грядой.

— Чего им надобно-то? – не успокаивался он.

Ишим, второй сын хана Кучума, назвал себя повелителем Сибирского ханства, хоть его земли давно отошли России. Он дружил с калмыцкими тайшами (ханами). Женился на дочке одного из них, кочевал по степям в среднем течении Иртыша – да недалече от Тобольска – и оттуда посылал татей на русские остроги да деревни. Ишим помер несколько лет назад, осталось после него трое сыновей. Самый старший из них – царевич Азим, следом подрастал Аблайкерим.