Онлайн книга «Багряный рассвет»
|
Волешка вернулся в острожек, прошатавшись неведомо где до самого Крещения. Вид он имел спокойный и сытый, принес с собой три связки соболей – Егорка аж присвистнул. Да еще дичи, копченной на костре. Толком ничего не говорил, но казаки решили, что он приблудился к местным татарам или нашел теплое зимовье. Волешка на расспросы ничего не отвечал, только улыбался виновато – знал, что за побег десятник должен бить его плетьми. А Петр, жалея молодого казака, только покричал для острастки. Вечером все собрались в землянке, ели досыта, кипятили в водице сосновые шишки и пили отвар. То был последний спокойный день. После началась такая суета, что жалобы Свиного Рыла казались детским лепетом – лепетом того, кто не ценит Божьего благоволения. * * * Перед острожком расстилалась гладь Иртыша, подъеденная ярким солнцем. Здесь еще виднелись хвойные распадки, перелески, набиравшие соки в ожидании весны, а дальше, в низовьях Иртыша, начиналась дикая степь. Там кочевали калмыки, киргизы, татары, там прятались Кучумовы потомки, несшие в своих жилах непокорство сибирского хана, что был низвергнут достойным Ермаком. Было сраженье великое, И шли татары с крутой горы, И стрелы летели как частый дождь. Татары тому дивилися, Каковы люди русские — Крепки да сильны, словно меч, Под грозою скованный. Каленых стрел на каждом налеплено, А стоят казаки невредимые, Будто все нипочем… Много сказывали о том походе старики, былины пели. А иные речи были далеки от песен, густо перемежались матерщинным. Татары уже стали не ворогами, а своими, пели те же песни, только иногда ругали Кучума, постылого хана, причинившего им много бед. Петр сызмальства слушал песни да былины, запоминал, спрашивал, как бились, как ворогов одолели. Иногда представлял времена Ермаковы, дремучие леса необжитые, походы на коломенках, стругах и набойницах[33], боевые кличи да блеск зерцал[34]. Порывался кланяться воеводе и проситься туда, встречь солнца, на бурные реки, где кипела настоящая жизнь. Закрывал себе уста, сцеплял их пальцами и отказывался от своего намеренья. Конечно, всякий скажет, не мужское дело – за женку и детей держаться. Оставить где придется на милость товарищей и Богородицы, как делали иные казаки. Они уходили на год, два, порой на дюжину лет. Стяжали славу и соболей, серебро или… смерть. Только он, Петр Страхолюд, видавший в детстве порубленных бабку, мать да прислужниц, знал, что далече не уйдет, не оставит семью. Пленник своего нрава и чести. — Петр, видали всадников в двух верстах! – Яким, не снимая лыжи, подбежал и, чуть задыхаясь, проговорил быстро, глотая терпкие слова. – Не наши. Не русские, не татары. Подъезжать не стали. Юлбасары![35] Кучумовы люди. — Сколько кучумовцев было? — Шайтан… черт их разбери! Снег от копыт их жеребцов взметнулся так, что свет Ахату закрыл. Значит, много. — А ежели к нам пойдут? – нахмурил брови Афоня. Все казаки, что были в острожке, собрались в круг. Сбивчивые речи Якима взбудоражили уставших от тягомотного сидения. — Не полезут! – молвил Свиное Рыло. А сам так щипал бороденку, что всякому было понятно: не верит в то, что говорит. — Полезут – не полезут? Кто ж их знает. Скоро начнется распутица, значит, отправляли ертаульщиков поглядеть, кто да где есть. А ты Ахату тому веришь? – Петр взял за плечи молодого татарина. Знал, его взгляд сложно выдержать. |