Книга Багряный рассвет, страница 28 – Элеонора Гильм

Домна всю дорогу не замолкала, радуясь, что дело о бесчестье решено так удачно. Сусанна не могла отделаться от назойливой мысли, что не раз они еще встретят этого купца да его сынка. И не всегда те встречи будут благостны.

Два дня спустя в ее ворота постучался молодой слуга, отдал что-то, завернутое в тонкое сукнецо. Сусанна развернула и увидала книгу в кожаном переплете да с тисненой надписью «Евангелие». Многие руки листали ту книгу, на страницах остались следы чернил и свечей.

Внутри нашла письмецо: «Видел, как глядела на книжицы. Дочь Степана Строганова, прими одну из них в дар. От чистого сердца». Улыбнулась. И, словно испугавшись расположения старого купца, сожгла письмецо в чувале.

А книгу приберегла в сундуке.

Весна 1628 года оказалась ранней и дружной. На Павла Капельника^[26] начал темнеть снег. По людным улицам, на Базарной площади, близ кузниц он вытаял быстро, словно корова языком слизнула. А в тенистых переулках, распадках, по берегам Иртыша и речушек обещал лежать долго – на радость детишкам, что устраивали там забавы: рыли городки из мягкого, ноздреватого снега, кувыркались, бросались снежками, внутри коих можно было отыскать и конский навоз.

На крыше подворья – избы, сараев, сенника да гумна – росли сосульки. Капали днем, нарастали ночью. А когда одна из них чуть не упала на макушку сынку, Сусанна пошла с поклоном к старосте Казачьей слободы – полуглухому Оксентию Шило. Он выслушал безо всякого внимания, сказал, что отправит отроков на подмогу.

Дни шли, сосульки все росли. С крыши стекали ручьи – один из них пробил дорогу в избу и с шипением ронял водицу на печь.

Домна, увидав такие пакости, отматерила подругу, не жалеючи слов. И в тот же полдень к ней явились Богдашка, лысый Харитон и Лавр, сын купца Никифора. Они ловко, словно коты, забрались на крышу, расчистили кровлю, сбили сосульки. Сусанна хвалила парней, звала лучшими помощниками да богатырями.

Евся накрывала на стол, разрумянившись у печи, кормила парней пряниками – козулями и горячей похлебкой. Те улыбались, дразнили остячку, Харитон пел какие-то прибаутки и гладил лысину, купеческий сын Лавр говорил неохотно, все косил черным глазом на Евсю. С любопытством или чем иным, Сусанна не уразумела.

Да и не до того ей было.

Тимоха с Фомушкой – как умудрились, неведомо, погрызли от души сосулек, сбитых парнями. Сусанна подняла крик, забрала ледышки. А толку-то? Тимоха к вечеру и забыл про забаву. Фомушка принялся ныть, что горло болит, а ночью и вовсе поднялся жар.

Сусанна поила его барсучьим жиром, обтирала холодной водицей, давала горькое снадобье, сготовленное молодым характерником Богдашкой, и вздыхала: ой да непросто будет житься ее старшему сыночку.

* * *

На сорок сороков^[27] Сусанна пекла жаворонков. Фомка и Полюшка ей помогали, только пташки выходили у них кособокими. Бойкая дочка быстро приноровилась, скоро жаворонки, вылепленные ее ручонками, норовили взлететь. А Фомка – будущий мужчина, чего ж тут – не мог справиться с тестом, ныл и скоро, закутанный, круглый, словно медвежонок, убежал во двор, к Тимохе.

— Колошие, – пролепетала дочка, глядючи на противень, заполненный пташками.

День обещал быть ясным. Солнце светило, будто летнее, да только не разгоняло морозец – оттепель вновь сменилась холодом. Сусанна любила такие дни: хлопоты сменялись ощущением праздника, дети здоровы, Фомушка уже не кашлял, на радость матери.