Книга Багряный рассвет, страница 25 – Элеонора Гильм

— Не надобно! – громко вскрикнула Сусанна, встала… Оказалось, ее положили на лавку близ Троицкой церкви.

Стирала длинным рукавом снег с лица, и он вызывал омерзение, будто не здесь, в сугробе, собрала его остячка, а под копытами бесов.

— Дети где?

— Домна сказала, присмотрит.

— Где ж ей одной с четырьмя совладать?

Сусанна возмущалась больше, чем следовало, пытаясь гневом затмить недавние видения. Что за маета, что за дьявольское наваждение… Да полно ли, возле церкви, на Рождество нечистый не в силах наслать подобное!

— Домой! – отрывисто сказала она.

Кажется, никогда так не говорила с Евсей. Не служанка ведь остячка, помощница. Но сейчас ей, увидавшей во время рождественской службы равнодушного Петра и змею, хотелось бесчинствовать и причинять боль.

Евся кивнула, пошла за Домной в церковь. Та тоже спорить не стала, принесла двух дочек, свою и Сусаннину. Оба сорванца, Тимоха и Фома, устали. Они зевали один громче другого, и ножки их заплетались.

— А где Евся?

— Сказала, будет до утра в церкви, – равнодушно молвила Домна.

— Вот задам ей!

— Местные девки – они такие, своевольные. Я предупреждала!

Домна отдала Сусанне теплый, довольно сопящий, увесистый сверток с Полюшкой – и как она удерживала в одной руке? Сказала мальчонкам: «За нами! И ежели хоть один из вас, макитров, вздумает побежать в подворотню…» Заканчивать не было надобности, оба и так все поняли.

Обратный путь был куда проще. Софийский ввоз вел вниз, ноги сами собою двигались, будто по соизволению небес обретшие новую прыть. Тимоха и Фома, испросив у матери и норовистой тетки Домны разрешения, сцепились ручонками и, разогнавшись, покатились с горки, не забывая хохотать и гикать.

Потом, у самого подножия Алафейской горы, Фомка споткнулся и упал плашмя, увлекая за собою товарища. Тимоха остался цел и невредим, он только кувыркнулся и встал, готовый к новым проказам. Фомушка расшиб нос да приложился к твердому, словно камень, насту. Постонал, чтобы все преисполнились жалости, сел, вытер с мордочки сопли и, увидав в свете факелов кровь, разревелся на всю округу.

Пока его утешили, пока добрались до дому – благо на полдороге их подобрали добросердечные соседи, – Сусанна и думать забыла про свои видения и неожиданный обморок.

* * *

Следующее утро принесло не только молитвы и радостный детский смех, но и большую маету. Не успел заняться рассвет, как Домна, растрепанная и злая, ворвалась в избу и завопила:

— Вот отхожу его метлой, вот отхожу! Порты стяну да вот этими рученьками! Лучше б домой и не ворачивался!

Она костерила «бесдашку», «лопоухого засранца», сыпала карами небесными на приемного сынка и его лысого товарища. Сусанна успела затопить печь, накормить детишек, прибрать в избе, отправить Евсю в курятник, и лишь тогда подруга, выпустив весь пар, села на лавку, вытерла пот с разгоряченного лица и выдохнула:

— Чего делать-то будем?

История вышла забавная, нелепая, да все ж неприятная. Ежели бы мужья были в Тобольске, они бы нашли решение и особый подход. А так – где ж бабам скудоумным придумать! Кто их, с длинными волосами да коротким умом, слушать будет?

Долго судили-рядили, искали заступника и утешителя, сетовали на бездумных юнцов. Домна не утерпела: засучила рукава, принялась помогать подруге со стряпней. Только лучше б сидела на лавке. Насыпала соли в квашню, будто решила оттуда всю нечисть выгнать.