Книга Багряный рассвет, страница 19 – Элеонора Гильм

Самоеды, видно, откочевали на север – казаки нашли только зарубки на деревьях и следы покинутого поселения.

Один из березовских казаков сказал: надобно пробираться к людям. С ним согласились двое – и однажды утром ушли, посулив послать подмогу. Но оставшиеся верили в то слабо.

Волешка и Ромаха, самые молодые, каждое утро ходили за снедью, да приносили все меньше.

День не ели ничего, окромя теплой водицы с размоченной корой, второй, третий… Верхотурский казак по прозванию Псиный Хвост сказал поганое:

— Так мы, братцы, все помрем. Слыхал я о таком…

И далее поведал всем – полуживому Петру, что себя не помнил от горячки, испуганным Волешке и Ромахе, своим верхотурским товарищам, что надобно тянуть жребий. Кому достанется короткая щепка, тот и должен отдать плоть свою остальным.

* * *

— Так и сказал он. Тянуть жребии.

Петр моргнул и понял, что он сказывает вслух. Горячка, в коей был там, в зимовье под Туруханском, обратилась в туманный бред здесь, в затерянном острожке возле Тобольска. Словно три года, разделявшие тот снежный плен и этот, истончились и обратились в прах. Оставили Петра Страхолюда без защиты и покоя – будто голого да посреди его людей, жаждущих узнать правду.

— Сам приготовил те щепки, в колпак свой положил. – Язык говорил сам собою, не подчиняясь Петру.

Казаки все до единого проснулись. Подошли поближе, будто иначе могли обронить какое-то из его медленных слов.

Волешка – с лицом, полным печали.

У остальных намешано и любопытства, и страха.

Даже Егорка Свиное Рыло смотрит серьезно, без ехидства. И он чует, щучий выкормыш, что всякого может такое настигнуть посреди лютой Сибири. Матушка она, да с норовом.

— Стали тянуть. Всякий по очереди. Тянет Псиный Хвост – длинная. Я тяну – длинная. Волешка, двое верхотурских… А стал Ромаха тянуть – короткая.

— Короткая? Чего молчишь-то? – не дождался Егорка.

Петр замер, как сказывать дальше, не знал. Да и отчего затеял такое, и сам не знал. Не иначе от голода.

— Ромаха-то жив-здоров вродь остался. И ты жив. Кого ели?

Все казаки замерли. Отчего-то сейчас им, засыпанным снегом в малом острожце на берегу Иртыша, было важно, кого же поели голодные казаки.

— Того, Псиного, – неожиданно сказал Волешка, тихонько, да все услыхали.

— И Страхолюд ел?

— Нет, он молился. Вот вам крест, он не ел…

И больше в тот день никто толком не говорил. Выгребали крошки из мешка с сухарями, окропляли губы водицей, просили Николая Угодника о заступничестве.

И косились на Волешку. Он знал вкус человечьего мяса.

* * *

Сусанна была сама не своя. Даже дитя, что сидело в утробе, и то чуяло ее худое состояние, плясало утром и вечером.

Богдашка ходил от избы к избе, повторял, что дядек без подмоги не оставит. Его надоумили идти к Оксентию Шило. Полуглухой старик вместе с Ермаком пришел в эти земли, стал атаманом, стяжал славу, теперь жил при дворе дочери и был старостой Казачьей слободы.

Старик слушал, повторял: «Чего-сь?» Когда Богдашка трижды прокричал свою просьбу, Оксентий сказал, надобно переждать вьюгу, а потом отправить людишек к зимовью.

— Как ждать-то! – вопила Домна, а дочка на ее руках заходилась истошным криком. – Мы так вдовицами останемся. Ежели Шилу отморозило все по самый… – без стеснения сказала она, – да и голову в придачу, мы-то чего страдать должны.