Онлайн книга «Багряный рассвет»
|
Высушенные поленья занялись, в землянке стало теплей. Казаки заворочались, стали храпеть громче – разнежились, и Петр Страхолюд решил доспать. За окном в непроглядной тьме еще бесновалась метель. Всем ведомо, на Филимона ярится нечисть, особливо здесь, на границе меж русским и степным миром. — Глянь, а нас засыпало! Петр проснулся от Афониного вскрика – не испуганного, скорей радостного. Вот, мол, посидим, братцы, в покое да отдыхе. Только радоваться тут было нечему: ежели снаружи занесет дверь да сверху приморозит, маета будет. Он, прочистив хрипнущее после долгого сна горло, гаркнул: — Дверь-то вовнутрь открывается! — А ты сам погляди! – ответил Афоня, и в голосе его слышалось ехидство. Верно, служилые, что сооружали землянку, забыли про главное правило: дверь должна открываться внутрь жилья. Землянку прикрывал снаружи сколоченный щит. Стоило Афоне толкнуть его, и оттуда потекла снежная лавина – да такая добрая, что, ежели бы казак чуть помедлил, всю землянку заполнила. — Закрывай! — Не впервой так сидеть, – протянул Егорка Свиное Рыло. – Поспим, пожрем. А там и Якимка вернется. Снаружи нас и откопает. – Он прибавил ядреное ругательство, повернулся на другой бок. — И то верно. Посидим денек-другой, а там и на белый свет выйдем. Люди спорить не стали. Скоро землянка затряслась от дружного храпа. А Петр взял нож – строгал лучины и вспоминал то, о чем хотелось забыть. К вечеру казаки отоспались и принялись всяк за свое: Афоня шутил и грыз рыбьи хвосты, Егорка Свиное Рыло и Пахом раскидывали зернь, становились все веселее оттого, что прикладывались к кожаной фляге – поначалу таясь, а потом все открытей. Ивашка зевал да подбадривал их, но сам играть не соглашался, берег жалованье. Волешка помогал Петру: складывал лучины и щепки – их скопился уже целый ворох, сметал сор, иногда тихонько вздыхал. Он боялся запертого зимовья, откуда не вырваться, и не скрывал того. Остальным было не лучше – многие слыхивали худые истории про казаков, что остались без еды да питья в дальних острогах, а иные и сами бывали на том месте… В землянке было темно: лишь две лучины разгоняли мглу. За окном царила такая непогодь, что в небольшую дыру на крыше, через кою выходил дым, почти не проникал свет. Дым резал глаза, казаки от него кашляли да сморкались, пили воду, жадно, и тут же чуть сдвигали щит и набирали снега, чтобы растопить еще. — Ежели Якимка в Тобольске будет пережидать непогодь, а? Афоня молвил без страха, скорее с любопытством. И Петру пришлось сказать куда увереннее, чем мыслилось: — Скоро явится, не боись. Велено ему ворачиваться. — А под боком у женки лучше. Она ж у него молодая, чернобровая. А, Ивашка? – ввернул свое Егорка. Татарин, друг отправленного с грамоткой Ивашки Якима, громко цыкнул, чтобы угомонить Егорку. А тот, опоенный вином, темнотой и безысходностью, что нежданно обрушилась на горстку людей, начал о другом: — Петяня, слыхал я, что вы с братцем так же сидели в острожке. В том годе иль когдась… К Туруханску ходили. Слыхал, долго сидели… Да вродь человечиной оскоромились. Или люди брешут? Сказанное повисло в воздухе. Настоящая жизнь вовсе не то, что рисуется мальчонкам. Золотые бляхи на казачьих шапках[21], острая сабля, удаль да горячий конь. Не то… |