Книга Багряный рассвет, страница 18 – Элеонора Гильм

— А емня? – неожиданно спросил Тимоха. Он сел поближе к Богдану и слушал разговор, боясь пропустить хоть словечко.

Все рассмеялись, даже Евся прикрыла косами губы, чтобы сдержать улыбку.

— Меня взять, – пискнула Полюшка. И, словно маленький вихрь, взлетела на Богдашкины колени. Завозилась, ища местечко поудобнее, обхватила его ручонками и пригукла.

— Любит тебя, – кивнула Сусанна на дочку. – Давай заберу баловницу.

— Пусть сидит, она ж махонькая. И не мешает мне.

Полюшка что-то тихонько мурлыкала, как котенок, и скоро уснула, пригревшись на коленях. Сусанна давно примечала в ней тягу к Богдашке – даже к родному отцу так не лезла, не ластилась. Может, оттого, что Петр бывал с детьми строг.

Разговор вновь вернулся к метели, к затерянному зимовью – Богдашка выведал у стариков, где оно находится. Да все ж сомневался в памяти тех, кто подошел к самому закату жизни.

* * *

Петр ворочался с боку на бок. Поцарапанная ножом рука саднила, посреди ночи зажглась огнем. Скинул с себя шубу, встал: бессмысленно бодрствовать посреди вьюжной ночи, и все ж лучше, чем ловить ускользающий сон.

Он взял в руки вервицу, принялся читать молитвы, а меж ними пробивалось пережитое. Будто худой сон – а все ж бывшее взаправду.

Давали с младшим братцем зарок: о том, что случилось той зимой, не вспоминать, не вытаскивать поганое на свет Божий. Затянуть серым дымом, чтоб никто не разглядел.

А вопросы любопытного Егорки тот дым рассеяли…

Тогда случилась такая же непогодь, исступленная, звериная. Застряли они на полпути к Туруханску, в зимовье промысловиков, что возведено было давно, поди, еще до похода Ермака. Так низки и закопчены были стены; деревянные плахи словно впитали страх всех, кто оставался здесь ночевать и дневать.

Петр тогда решил: надобно пережидать. Поярится вьюга-злодейка да утихомирится.

Во время перехода с ним стряслась безделица: рубил вместе с Ромахой еловые ветви, да младший братец оказался под рукой. Чтобы не рассечь ему лоб, топорик увел в другую сторону – да себе по ноге. Порты из лосиной кожи, высокие меховые сапоги смягчили удар, все ж острое лезвие порезало одежку и рассекло кожу.

Так они и застряли в зимовье – Петр Страхолюд, его младший братец Ромаха, робкий перекрещен Волешка и еще дюжина казаков, кто из Верхотурья, кто из Березова. Разношерстная ватага, как это обычно и бывало.

Вьюга выла неделю почти без перерыва, насмехалась над казаками. Запасов с собою было на три денька. Сначала подъели сухари, причем кто-то ночью вытряс все – и от матерщинного крика тряслось зимовье. Потом закончились мука и сушенина – их разводили с водицей и пекли на очаге лепешки.

Петру от ничтожной царапины становилось все хуже. Являлся дед, отчего-то с саблей в руках. Он разрубал дым, стоявший в зимовье, и глядел на внука, словно тот мог решить нерешаемое. Потом пришла женка. Она сидела рядом в белой рубахе, напевала тихонько про рябину и красногрудых птах, а когда Петр пытался поймать ее за руку, растворялась, будто сотканная из метели и снега.

Когда метель поутихла, казаки решили идти глядеть, что там, за зимовьем. Притащили валежника, добыли олениху – и, снявши шкуру, разорвали ее тут же, полусырую. Ходили вновь и вновь, истратили последний порох в пищалях. Из съедобного добыли лишь двух глухарок и тощую лису – мясо ее было горьким, несъедобным, но похлебка все ж лучше, чем ничего. Окрестный лес оказался мертвым: ни мерзлых ягод, ни птицы. Словно нарочно хозяин местных угодий издевался, насылал на них мороз и голод.