Книга Шанс на счастливый финал, страница 148 – Виктория Лавин

В кои-то веки Саванна ошибается. Несмотря на дрожь во всем теле, сердечного приступа не случилось. Для сердечного приступа нужно сердце, а все, что у меня осталось, – это дымящийся кратер в центре груди. И совет присесть также запоздал. Я уже лежу на полу обмякшей лужей. В голову приходит мысль, что нужно взять себя в руки, встать и начать действовать, но все, что я могу, – это неотрывно смотреть на ее знакомые закорючки. Я ищу доказательства того, что эти слова написаны не сестрой, а кем-то другим. Пожалуйста, пусть это будет кто-то другой. Но она со второго класса пишет с наклоном влево, и я знаю, что это ее почерк.

Насущная необходимость сделать вдох сигнализирует о том, что я перестала дышать.

Я делаю еще один.

И еще.

Мозг с трудом связывает внезапное оглашение этой новости с тем фактом, что письмо было написано несколько недель назад.

Все это время бомба замедленного действия спокойно лежала прямо рядом с аккуратно сложенными боксерами Форреста, и я не знаю, смеяться мне или орать. Получается звук, больше похожий на предсмертное бульканье.

Я рефлекторно хочу что-то сделать: что угодно, лишь бы не дать ей съехать, но логически я понимаю, что она уже ушла. Ушла, как отец. Ушла, как Адам. Ушла, как мои читатели. И – я мучительно сглатываю, сдерживая быстро нарастающее давление в горле, – ушла, как Форрест.

Я не знаю, как долго я плачу и сколько пар чистых мужских трусов использую в качестве импровизированных платков. Но когда мне наконец удается встать на ноги, я прихожу к двум неоспоримым выводам: я не могу здесь оставаться, и мне нужно немедленно увидеть Саванну. Я вытираю глаза и складываю письмо. Наконец-то я возвращаюсь домой, но это ощущается как-то неправильно. Совсем неправильно.

После еще одной душистой поездки с дядей Медведем и двух стыковочных ночных рейсов я прибываю в Лос-Анджелес, заскакиваю домой, чтобы бросить вещи, затем ползу по пробкам в Лос-Фелиз и, наконец, останавливаюсь у причудливого сине-белого бунгало. Возле нового жилища моей сестры. Сейчас самое начало восьмого, и аромат бугенвиллий, благоухающий в теплом воздухе, – настоящий сенсорный шок после месяца жизни в морозильнике. Мне бы испытывать нервозность из-за того, что я здесь, и я действительно нервничаю, но, честно говоря, я слишком измотана, чтобы тянуть дальше. Я стучу в дверь.

По привычке, выработавшейся за время путешествия, я настраиваюсь на долгое ожидание, и, когда дверь почти сразу открывается, чуть не подпрыгиваю. На пороге появляется Купер, высокий и долговязый, в облегающем гидрокостюме. Загорелая кожа, небесно-голубые глаза и выгоревшие на солнце волнистые волосы дополняют образ серфера из Южной Калифорнии лучше, чем любой лонгборд.

— Марго! – вопит он с округлившимися от страха глазами.

Может, он понял, что последние сутки я не переодевалась и не чистила зубы. Может, догадался, что я питалась исключительно аэропортовскими салатами, упакованными в термопленку, с одним существенным исключением – оргазмически вкусным кейк-попом из «Старбакса», от которого у меня почти сразу же начались проблемы с животом. В любом случае, он должен бояться. Очень бояться.

— Где, – говорю я, подходя к нему ближе, – моя сестра?

Дверь со скрипом открывается чуть шире, и Купер отступает назад – либо желая держаться подальше от моего ядовитого утреннего дыхания, либо чтобы впустить меня в очаровательную солнечную переднюю комнату. Я вхожу, и уже с порога мне кажется, что подвесные кашпо в технике макраме и ярко-желтые подушки на ротанговых креслах – это дело рук Саванны.