Книга Немного любви, страница 66 – Илона Якимова

Антикварный магазинчик на Горни с тем парнем, похожим на богомола, стоял закрытым, хозяина нигде не было видно. В костеле, головой к которому располагалась кровать, все так же звонили, все так же гулкий гром колоколов охватывал дом, и комнату, и постель, и тело, спеленатое одеялом и пледами. Через месяц после возвращения из Праги она вновь начала безбожно мерзнуть, как будто кровь застаивалась или заканчивалась в теле.

И только сны становились всеярче, все горячей. Но не согревали в жизни.

Пепа, конечно, позвонил, кто бы сомневался. Был необычно внимателен, расспрашивал, как она. Ему она честно сказала, что сорвалась, потому что увиденного для нее оказалось слишком много — и то была чистая правда, ничего лишнего. Доложила, кто и что спрашивал из полиции. Да, она вернулась домой, но ей можно звонить, уточнять детали по этим делам. Нет, она не в больнице. Да, спасибо, все обойдется, целую, ты самый лучший.

А потом позвонил Грушецкий.

Брно

Летать было лучше всего, но когда крыло недоступно — сам за рулем, на высокой скорости. «Лексус» имел табун в четыреста семьдесят лошадей под капотом, был золотистый и гладенький, как загорелая красотка. Коллеги ржали над ним, что тачки и телки — вот и все, что нужно Грушецкому в жизни. Не вполне так. Еще ему была нужна сама жизнь.

Любить жизнь — вот был его наивысший талант.

Эла, помнится, восхищалась в нем этим, а он всякий раз изумлялся ее восхищению: пить водку, любить красотку, что в этом такого? Это же делают все. Невозможно не любить жизнь, если ты жив. А женщины — просто частный случай обобществленной любви к миру Яна Грушецкого. Секс с возрастом стал приедаться быстрей, оставляя в себе только функцию физиологической разрядки. Любовь проходила быстро. А вот новизна жизни не наскучивала никогда. В любовной связи ценней всего возможность посмотреть на жизнь глазами другого человека, женщины, возможность проникнуть в ее внутренний мир. Ты видишь, как она ест, пьет, спит с тобой. Какие книги читает, какую музыку любит, каким движением откидывает волосы со лба, влажная, выходя из душа. Подобные мелочи утоляют жажду не только чувственности, но жадность к бытию здесь и сейчас. Ты как бы его удваиваешь, то бытие. И проникаешь в женщину не только в постели. Изучаешь ее, делишь на составляющие, смотришь, как она устроена. Этакий духовный паразитизм, как он определял это для себя, посмеиваясь. Другое дело, чаще всего женские обитаемые миры оказывались одинаковыми и прискучивали ему довольно быстро, побуждая выбрать новую пассию. С некоторыми он задерживался подольше, например, последняя жена и та, что была за той женой, с некоторыми расставался быстрее. А с некоторыми расходился мгновенно, их расталкивало однонаправленным зарядом стремительно. Впрочем, такая была всего одна, Эла. С ней оказалось легче всего разойтись, чтоб не покалечить и не покалечиться.

У него не осталось к ней ни раздражения, ни зла, только хорошие воспоминания. Взял, сколько мог, и отдал, сколько мог. А что ей было мало — ну, сколько смог, столько и отдал. Человек стремится всегда в сторону большего счастья, тепла, довольства. Его счастье было не с ней. С этим ничего не поделаешь, но связи-то рвать зачем по живому мясу? А теперь онаего ненавидит, вот как? Пепа путает, не может этого быть. Конечно, у Элы всегда все сложно, но не настолько же.