Книга Немного любви, страница 67 – Илона Якимова

Дорога — любая, как процесс — всегда возвращала на место голову. Если все становилось плохо на ровном месте, он обычно брал билет на край света и ехал, иногда в пути придумывая себе занятость, иногда и того не делая — и это помогало всегда. Поможет и теперь. Пепа молодец, он ведь толком не сказал ему ничего. Спросил Яна о ее семье: «а они нормальные?» Забросил приманку, а дальше Ян уже оказался движим инстинктом. Если не знаешь, где косяк в конкретной истории, возвращайся к ее началу. Это правило никогда не подводило его в работе с текстом, работало и в жизни. Пепа сказал, Эла вернулась домой — значит, в Вену. Надо поговорить с ней — ок, поговорим. Да, она опять попытается зарядить с ноги, но смерть Натали сильно поменяла расклад, и ей самой может грозить опасность. Прага — Вена, три с половиной часа, он уложится за два, и сперва приедет, а потом позвонит, чтобы у нее не было возможности уклониться от встречи. Навигатор выдал самый короткий маршрут через Брно, а за Брно и самого Грушецкого коротнуло, и вместо Вены он отклонился на Тренчин.

Кладбище нашлось ровно с той стороны, куда Эла тогда смотрела, беспечно сидя над бездной. Кладбище само по себе никак не смущало, Грушецкий не был суеверен. Если души неупокоенных где-то живут, то точно не здесь. Наверху, на горе, лежал град, излучая сам собою неблагосклонность высокородных к плебсу. В прошлый раз он смотрел с града сюда — десять лет назад без всякой неблагосклонности — и не знал, на что смотрит на самом деле. Кольцо замкнулось, он снова в точке бифуркации. Что Эла там говорила про семейную недвижимость? И что он, собственно, знает о ней и ее семье, если задуматься?

Сперва сделалось пасмурно, потом повалил снег. В первые дни посленовогодья глупо ожидать тут уборщиков. Обычный скромный погост, где-то сиротливо покосившееся заброшенные кресты, где-то отлично упакованные в загробную жизнь дорогие покойнички. Но, судя по датам, регулярно хоронить здесь закончили довольно давно. Участок Батори он нашел в самом старом углу, случайно — провалился по колено, попытавшись пройти меж могил, нога ушла в комья сухой травы, таящейся с осени под снегом, и едва не упал, и ухватился рукой за камень, простойсерый валун с полустертыми буквами. Здесь лежали только женщины, фамилия всегда одна и та же. На могилах ни одного креста, обычно — тяжелые, плоские гранитные плиты. Анастасия, Агата, Эсфирь, Ирена, Ангела, вот, Малгожата… значит, старуха умерла. Да, восемь лет назад. Картинку, надо же, поставили ее молодой, не той ведьмы, какую помнил. Но что-то мешало глазу в роскоши кладбищенского благолепия, и пригляделся к эмалевому портретику над надписью «Малгожата Батори»…

С полированного гранита на него смотрело лицо Элы.

Грушецкий перекрестился.

А еще он вспомнил, где и на ком видел перстень, лежащий у него в кармане.

И это разломило картину мира.

Дальше шел на автопилоте. Вспомнить не составило труда, насколько он представлял себе вязкость этой семейки, они и через тридцать лет никуда не двинутся, что уж говорить про десять. Брно-Слатина, Тужанка, бежевый домик в два этажа, в сумерках он уже стоял у порога. Совсем ничего не изменилось, даже чахлая туя в палисаднике, съежившаяся под снегом, все той же формы, того же размера. И да, ему было что спросить, но Гонза Грушецкий решил сперва побыть корректным. И позвонил в дверь. Дверь, вопреки ожиданиям, приоткрыла сама хозяйка и уставилась на него, аристократически поджав губы — так примерно уставилась, как смотрит Чахтицкий град на Вишновецкое кладбище. Ян включил обаяние на плюс, легонечко улыбнулся, мягко произнес: