Книга Немного любви, страница 69 – Илона Якимова

— Я и не могла любить выродка. Я не хотела ее рожать. Она заствила — родила себе ребенка через меня, и отняла дочь, как только смогла. Эла любила ее — это вместо меня-то! Никаких истинных, кровных чувств у нее нету!

Чудовищная старуха. Ян начинал понимать, почему Эльжбета сбежала из дома, как только смогла — да еще и в университет другой страны. Но нужно было дойти до опорной точки:

— Она была такой всегда?

— Такими всегда не бывают. Старшими становятся не сдетства, обычно старшая выбирает себе…

— Что?

— Тело. Уже созревшее.

— Что вы несете?!

— То, за чем ты пришел. Ты же пришел… — она криво улыбнулась, — поговорить о моей необычной, замечательной матери, и тебя послала моя необычная, замечательная дочь. Не так ли?

— Хорошо. Не так. Мне нужно знать, что такое на самом деле случилось с Элой, чтобы я мог ей помочь.

— О, я тоже хотела сначала помочь. Сперва матери, затем сестре… Анжелка единственная меня и любила, не мать, нет. Мать держала меня в доме затем, что ей нужны были мои дети. Ничего, кроме снисходительности, я от нее не видела… Старшая пробуждается обычно, когда нужно зачать и родить новое поколение. Новое поколение женщин, брошенных в колыбели, неспособных найти любовь, обреченных искать любовь — и не находить ее. Так уж повелось с самого начала. Моя мать была такой, а прежде — мать ее матери, а теперь, значит, Эла…

— Пани Криста, а что ваш отец, он… знал?

— Мой отец… Мой отец прожил четырнадцать лет в левостороннем параличе прежде, чем уйти. К моменту, когда он что-то стал соображать, он уже ничего не мог сделать, только смотреть, как она ест его. И мне тоже приходилось на это смотреть. Мужчины в семье Батори используются по назначению, для зачатия, а не как люди. Иногда и для удовольствия… чаще всего для удовольствия, и если так — то тем повезло. Они могут уйти живыми.

— А что становилось с мужчинами, которые ну, спермодоноры?

— Умирали. Иногда сразу, иногда позже.

— Почему же этого не случилось со мной?

— Но ты же вроде не пытался заделать ей ребенка? Да и вообще не любил. А, — до нее, похоже, дошло. — Так это ты и сделал ее такой?

— Только не надо вешать на меня своих семейных чертей! — обозлился он. — Я к вам никакого отношения не имею!

— Не имел бы — не был бы тут, — флегматично отвечала пани. — Тут такая история: или ты ее любишь, и тогда умираешь. Или ты не любишь, и тогда она становится чудовищем. Долго же она продержалась, видно, сильно к тебе горела… С женщинами Батори третьего не дано.

— Что, и вам?

Это был удар ниже пояса, но очень уж она задела его, достала за живое, хоть он и старался казаться равнодушным.

— А я не Батори! — отрезала та. — Батори была моя сестра. Старшая. Умерла от лейкемии в пятнадцать. Объяснить, почему умерла?

Он совершенноне хотел услышать ответ и услыхал тут же:

— Мать моя сожрала ее, чтобы поддержать собственную жизнь, ибо один ребенок у Батори всегда идет на корм! Ступай уже отсюда, Ян Грушецкий, ты и так услышал больше, чем я могла сказать, и да поможет тебе то, во что ты веришь, потому что человеческими силами тут не поправить.

Как никогда Яну стало остро жаль Эльжбету — вопреки всему. Ну и семейка. Она еще из них самая здоровая на голову. Пани Криста на прощание доверительно прошептала:

— Если ты ее убьешь, я сама стану молиться за тебя.