Книга Нелюбушка, страница 47 – Даниэль Брэйн

Матрена сочла, возможно, что я умом тронулась,но приказания исполняла и добросовестно гоняла прочих баб. Четыре дня я была занята гардеробными Софьи, и все четыре дня буквально била себя по щекам, чтобы не высовываться на улицу и не высматривать очередного гонца со скверной для меня вестью. Но урядник не появлялся, а Евгений хоть и заезжал, то пропадал в полях с агрономами. Вернее было сказать, он гонялся за агрономами – как я и предполагала, точки соприкосновения они не находили, а крестьянский парень, по странному стечению обстоятельств знавший кое-как язык, успевал удрать прежде, чем Евгений мог до него докричаться.

После ужина к концу четвертого дня я таинственно поманила Софью на хозяйственную половину, и она, заинтригованная, пошла. Девки перешептывались, сияющий Фома стоял, подперев стену, но Софья плотника даже и не заметила.

– Прошу, ваше сиятельство, – присев в «придворном», как я его представляла, книксене, пригласила я, открывая дверь, и Софья, сделав шаг, обомлела.

– Ох, – выдавила она, рассматривая результаты нашего труда.

Было от чего потерять дар речи! Я, отдавая себе отчет, что сделать все нужно быстро, качественно и эргономично, приказала Фоме соорудить в каждой комнате некое подобие лестниц, какие в моем времени можно увидеть в любом школьном спортзале. Через перекладины мы аккуратно перекинули отпаренные платья – по сезонам, сейчас Софья стояла в «зимней» комнате, которой я гордилась больше всего. В этом мире с силами природы у людей существовала договоренность, но моль то ли не присутствовала на совещании, то ли решила, что ей на уговоры плевать – траченные платья я приказала повесить отдельно, чтобы после их отремонтировать, а нетронутое переложила ароматными травами. На полках красовались сапожки и туфельки, в корзинках, за которыми я посылала специально в Лукищево-Нижнее, были сложены шерстяные чулочки. Я продумала освещение, оформление и даже ширму, а пока Танюшка подбирала бы гардероб, Софья могла сесть в плетеное кресло-качалку.

Канарейку бы еще сюда, помечтала я, так ведь она от княжеских экзерсисов свихнется.

Софья прошла, провела рукой по платьям, заглянула в корзинки.

– Это у меня столько вещей? – удивленно спросила она у Танюшки.

– Помилуйте, ваше сиятельство! Барышня приказали сюда только зимнее сложить, и то какое моль не поела, а летнее и на веснув соседних комнатах.

Софья задумчиво потянула с перекладины синее платье, но не сняла до конца, и оно повисло, нарушая образцово ровный юбочный ряд.

– Я это носила, когда мне было четырнадцать лет, – проговорила она, смотря на меня с обидой, и надула губы. – Любушка, поглядите, соберите, что пойдет для вас и для Аннушки! Танюшке отдайте, что вам не сгодится, она матери снесет, та для Аннушки точь-в-точь перешьет. Ох… да пойдемте же! Ну пойдем, какая я глупая, вам же носить нечего, а вы мне ничего не сказали!

Весь вечер я перебирала платья, доставшиеся мне от моей хозяйки. Я знала, что Софья бесконечно богата, но, кажется, не осознавала насколько. Она ходила по своим сезонным гардеробным, изумляясь, щупая ткани, иногда снимая платья и прикладывая их то к себе, то ко мне, и вручала Танюшке все, что чем-то ее не устраивало. Цвет, покрой, давность пошива – мне же было на моду и цветотипы плевать. На светские рауты я не собираюсь, а дворне и коровам без разницы, носят в этом сезоне турнюр или нет и насколько глубокое декольте в почете.