Книга Осьминог. Смерть знает твое имя. Омнибус, страница 162 – Анаит Григорян

– Очень красиво. Как будто это делал настоящий художник.

– Так-то оно так, – вздохнула женщина, – да вот только висит она здесь уже почти год, и никто ее не покупает.

Александр приблизил лицо к картине. От ткани исходил слабый, но отчетливый запах чего-то вроде нафталина, который он уже встречал раньше, заходя из любопытства в антикварные магазины. Шелк, очевидно, был довольно старым.

– Я бы взял ее.

Женщина за его спиной тихо охнула.

– Но она очень дорогая, Арэксу-сан.

– Сколько?

– Шестьдесят тысяч иен[321].

– Я возьму ее, – Александр повернулся к Юко. – Она мне очень нравится.

– Мы бы… могли сделать для вас скидку, – она замялась. – Я бы с радостью подарила ее вам, но…

– Мама, что ты собираешься подарить нашему гостю? – В дверном проеме показалась Аи-тян, державшая в руках еще один поднос с чайником и четырьмя чашками.

Она сделала пару шагов вперед, и вслед за ней в помещение магазина вошли две пожилые женщины – впрочем, Александр тотчас про себя отметил, что слово «пожилые» здесь едва ли подходило. Если, как сказала Юко, мать родила ее в сорок три года, а самой Юко было около пятидесяти, то выходило, что бабушке Аи-тян должно было быть за девяносто. Эти нехитрые расчеты он, привыкший на работе постоянно иметь дело с цифрами, произвел про себя машинально.

Обе женщины были также одеты традиционно – та, что казалась моложе, в оливковое кимоно с мелким тисненым узором (если он правильно помнил, такое кимоно так и называлось – комон, «мелкий рисунок»), а вторая – в однотонное кимоно небесно-голубого цвета с красивым поясом-оби, за который был заткнут маленький складной веер-суэхиро, и накинутым поверх него темным хаори – по-видимому, несмотря на теплую погоду, она мерзла. Александр, немного замешкавшись, вежливо поклонился.

– Бабушка Аико, бабушка Сидзуко, это наш гость Арэксу-сан, друг Такэхиро из Нагоя, – прощебетала Аи-тян, представляя их друг другу.

Александр с удивлением подумал, как это она ловко успела записать его в приятели своего брата, и еще раз поклонился, дважды повторив: «Приятно познакомиться, Такаги-сан». Бабушки Аико и Сидзуко смотрели на него с ласковой доброжелательностью – как он понял по жестам Аи-тян, в оливковом кимоно была бабушка Аико, в честь которой, вероятно, Аи получила и свое имя, а в темном хаори – бабушка Сидзуко, выглядевшая совсем древней старушкой: ее спина была сгорблена от постоянного сидения внаклонку, волосы были белоснежные и напоминали мягкий хлопок, из которого в старину делали подкладки для зимней одежды, а лицо все как будто состояло из мелких морщинок.

– Садитесь, пожалуйста, Арэкусандору-сан, – позвала его Аи-тян, поднимаясь на татами, расставляя на столике чашки и церемонно разливая в них чай.

– Ээ-т-то-о… после вас, пожалуйста…

Стоя подле панно с зайцами и наблюдая за тем, как старшие женщины рассаживались на подушках, привычно опускаясь на колени и, неторопливо проводя по шелковой ткани ладонями, поправляя подолы кимоно, он поразился плавности их движений – как будто не было ни иссохшей, как тонкая рисовая бумага кожи, покрытой темными старческими пятнами, ни распухших от многолетней кропотливой работы суставов. Бабушки Аико и Сидзуко походили на двух актрис, безупречно исполняющих роли в старинной пьесе. Он вздрогнул, услышав чей-то донесшийся с улицы звонкий смех, тоже поспешно поднялся на татами и уселся на место.