Книга Кофейная Вдова. Сердце воеводы, страница 33 – Алиса Миро

— Изба простая, боярыня, чтобы ничто не отвлекало от вкуса. Алмаз тоже в простой глине находят. Проходите, гостьи дорогие.

Она подошла к Домне и жестом предложила помощь

— Позвольте, я приму шубу. Здесь жарко, распаритесь — голова заболит.

Домна удивилась. Обычно холопы просто ждали приказа. А эта — предупредительна.

Марина ловко стянула с неё тяжеленный опашень, потом шубу. Дуняша подхватила ворох мехов, который весил килограммов десять. В избе сразу запахло мокрым мехом, дорогим ладаном и тяжелой розовой водой. Освобожденная от брони, Домна стала мягче. Она грузно опустилась на лавку в Красном углу, под иконы.

— Ну, удивляй, вдова, — выдохнула она, обмахиваясь платочком. — Чем мужа моего опоила, что он вторую ночь про твои «корни» бормочет?

Марина вернулась к печи.

— «Черное Солнце», боярыня. Специально для нежных натур.

Процесс приготовления был отработан. Сливки. Мед. Корень. Имбирь. Взбивание мутовкой. Но сегодня Марина добавила элемент шоу. Она поставила перед гостьями три чашки с густой пеной. Достала из кармашка мешочек с корицей, и щепотью, высоко подняв руку, посыпалакоричневую пыль на белую пену. Корица попала на горячее. Аромат взорвался.

Он перебил запах ладана и духов. Это был запах уюта, праздника и детства.

Домна замерла. Её ноздри дрогнули. Она сделала глоток.

Свинцовая маска на лице дала трещину от широкой улыбки.

— Охти мне… — выдохнула она. — Пряник. Жидкий, горячий пряник… Девки, пейте! Это ж блаженство!

Через пять минут чопорность исчезла.

Языки, смазанные сливочным маслом и сахаром, развязались.

— А мой-то, ирод, вчера опять тулуп пропил… — начала одна приживалка.

— А я ему говорю: мне жемчуг нужен на кику, перед людьми стыдно! А он — «дорого»! А сам стерлядь жрет… — подхватила Домна, заедая горе «крошевом».

Они забыли про Марину. Они забыли, где находятся. Они просто сидели в тепле, пили вкусное и жаловались.

Марина, протирая чашки, слушала.

В голове щелкнуло.

«Это не просто кофейня. Это „Третье место“. Дом — это быт и муж-тиран. Церковь — это страх Божий. А здесь — территория свободы. Первый женский клуб на Руси. Входной билет — цена чашки».

— Дуняша, — шепнула она. — Пеки оладьи. Быстро. У нас тут заседание клуба «Отчаянные боярыни». Они отсюда до вечера не уйдут.

В избе стоял гул, словно в потревоженном улье. Три женщины за разговором шума производили больше, чем дружина на привале.

Распаренный цикорий развязал языки почище хмельного меда.

— И я ему говорю: «Никифор, душегуб, почто приказчика плетьми выдрал? Грех ведь в пост!». А он мне: «Цыц, баба! Не твоего ума дело, знай свой шесток!». И дверью — хрясь! Так, что образа в красном углу дрогнули, — жаловалась Домна, утирая слезу, проторившую дорожку в густом слое белил. — Нету ладу в семье, девки. Зверь лютый, а не мужик. Со свету сживет…

Марина поставила на стол деревянное блюдо.

На нем горкой лежали не оладьи (слишком просто для «столичной штучки»), а сухарики.

Она взяла вчерашний калач, нарезала его мелкими кубиками да обжарила в масле с капелькой меда и крупной солью.

— Угощайтесь, боярыни. «Златые крошева». Хрустят звонко, а во рту тают.

Домна Евстигнеевна машинально закинула кубик в рот.

Хруст!

Соленое и сладкое сошлись в одном вкусе. Диковинка!

— Ммм… — промычала она, жмурясь. — И правда златые. Сладко… а потом солоно. Как жизнь наша.