Книга Кофейная Вдова. Сердце воеводы, страница 36 – Алиса Миро

Лицо монаха дернулось. Губы скривились, обнажая желтые пеньки зубов. Глаза сузились в щели.

Это было отвратительно.

И именно поэтому — богоугодно.

Варлаам опустил чашку. Он не выплюнул. Он сглотнул, чувствуя, как горячая, едкая горечь проваливается в пустой желудок, обжигая пищевод.

— Зело… горько, — прохрипел он. — Будто полынь жуешь с пеплом.

— Ибо жизнь есть страдание, — поддакнула Марина скорбно, опустив глаза долу. — Не услады ради пьем, отче, а токмо ради бодрости духа. Чувствуешь, как глаза открываются? Как сон бежит?

Варлаам прислушался к себе.

Горячая жидкость ударила в кровь. Эффект плацебо, помноженный на природную горечь и имбирь, сработал. Туман в голове, вечный спутник голода и недосыпа, рассеялся. Сердце толкнуло кровь живее.

Ему действительно расхотелось спать.

— Истинно… — пробормотал он, глядя на черную жижу с новым, мистическим уважением. — Сон гонит. Плоть не тешит, а бичует вкусом своим. Словно вериги внутрь принял.

Он поднял узловатый палец, грозя притихшей Домне.

— Вот! Вот что пить надо, грешницы! А не блуд этот белый с пеной! Смирять себя надо, а не ублажать!

Варлаам допил залпом, как лекарство. Крякнул, отирая бороду.

— Добрый корень. Строгий. Монашеский.

Он посмотрел на Марину. Взгляд его перестал жечь, но остался тяжелым, предупреждающим.

— Смотри, вдова. Колиузнаю, что ты тут непотребство чинишь или зельем пьяным торгуешь — сожгу. Лично факел поднесу. А корень этот… — он помолчал, раздумывая. — … вари. Для братии полезно будет. В нощное бдение, чтоб бесы дремой не искушали.

Он с грохотом поставил пустую чашку на стол. Стукнул посохом об пол, высекая пыль из щелей.

— Поститесь! И молитесь! Ибо близок час!

И так же резко, как вошел, развернулся и вышел, хлопнув дверью.

В избе остался запах ладана, тяжелая тишина и ощущение, что мимо прошел ангел смерти, но в последний момент передумал забирать души, решив, что они еще недостаточно пострадали.

Домна шумно выдохнула, оседая на лавке, словно из неё выпустили воздух.

— Ох, матушки… — прошептала она, крестясь мелкой дрожью. — Пронесло… А я уж думала — всё, епитимья.

Марина опустила ковш. Рука её чуть дрогнула.

— Пронесло, — согласилась она тихо. — Но теперь у нас есть официальный поставщик Двора Его Преосвященства.

Тишина в избе стояла густая, звенящая. Казалось, даже тараканы за печкой затаили дыхание.

Секунд десять никто не шевелился.

Потом Домна Евстигнеевна шумно, со всхлипом, выпустила воздух из легких, словно кузнечный мех сдулся.

— Охти мне… Свят, свят, свят… — она перекрестилась мелкой, дрожащей щепотью. — Думала, всё. Сейчас анафему пропоет и избу по бревну раскатает.

Она подняла глаза на Марину.

Вдова стояла у печи, спокойно протирая медный ковш чистой тряпицей. Руки её не тряслись. Лицо было белым, но невозмутимым, словно она каждый день подает инквизиторам жженые коренья вместо обеда.

В глазах купчихи животный страх медленно сменился чем-то другим.

Изумлением. И почти суеверным восторгом.

Марина только что, на её глазах, укротила бешеного пса церкви. Не деньгами, не ползаньем в ногах, а словом и хитростью.

— Ну ты, девка, даешь… — протянула Домна, качая головой. Тяжелая шапка-кораблик на её голове качнулась, звякнув жемчугом. — Ты ему самого черта лысого как святого угодника продашь. И ведь выпил! И похвалил! Зубастая ты… Страшная.