Книга Кофейная Вдова. Сердце воеводы, страница 39 – Алиса Миро

Миска опустела за три минуты. Глеб вытер коркой хлеба остатки соуса, отправил в рот.

Шумно выдохнул.

Откинулся спиной к бревенчатой стене.

Лицо его разгладилось. Злая, голодная складка между бровями исчезла.

— Спасибо, — сказал он. Голос стал густым, низким. — Оживила. Вкусно… страсть. Что за крупа? Не признал.

— Ячмень. Перловка. Просто томленая четыре часа со сливками.

— Сливки… — Глеб прищурился, глядя на пустую миску. — Евдокия бы сказала — грех. Чревоугодие. А по мне — сила.

Он посмотрел на Марину. Взгляд его изменился. Он больше не сканировал «подозрительную вдову». Он смотрел на женщину.

На её распущенные волосы (она сняла платок на ночь), на тонкие запястья, на спокойную, понимающую улыбку.

В его доме пахло ладаном, воском и тоской. Здесь пахло мясом, женщиной и жизнью.

— А того… что ты Домне давала? — спросил он неожиданно тихо. — Нальешь? Говорят, сладко больно.

— Для тебя — налью.

Марина встала.

Она сварила ему не горький «монашеский», а тот самый, сливочный. С медом.

Подала глиняную кружку.

Глеб сделал глоток. Пена осталась на усах.

— Хм… — он слизал сладость. — И правда,пряник. Бабье лакомство. Но… — он усмехнулся в бороду, — … после мяса — самое то. Доброе зелье. Греет.

Он допил, грея большие ладони о горячую глину.

В избе повисла тишина. Не напряженная, а какая-то… густая. Интимная. Двое взрослых людей сидели в ночи, в тепле, пока за стенами спал холодный, враждебный мир.

— Хорошо у тебя, — тихо сказал Глеб, глядя на огонек свечи. — Тихо. И не давит никто. Святостью не душит. Я бы тут остался… На лавке. Просто поспать. Часок.

Марина почувствовала, как сердце пропустило удар.

«Оставайся», — могла бы сказать она. И он бы остался. И к утру всё бы изменилось.

Но она сказала другое:

— Тебя ждут, Глеб Всеволодович. Воевода должен ночевать в кремле. Порядок такой. И люди смотрят.

Глеб поднял на неё глаза. Серые, внимательные.

В них мелькнуло понимание. И уважение. Она не вешалась ему на шею, не использовала момент слабости. Она знала правила игры.

Он тяжело поднялся. Надел рукавицы.

Подошел к двери. Остановился, взявшись за кованую ручку.

— Ждут… — эхом повторил он.

Обернулся через плечо.

— Я буду заходить, Марина. Проверять… порядок. Чаще буду.

— Заходи, — улыбнулась она одними глазами. — У меня всегда есть запас мяса. Для проверяющих.

Он вышел в ночь. Дверь закрылась, впуская клуб холода.

Марина задвинула тяжелый засов. Прислонилась к шершавому дереву лбом.

От досок еще пахло морозом и его запахом — кожей, железом и табаком (или чем-то похожим, горьким).

— Осторожнее, Марина, — прошептала она себе в темноту. — Это не твоя целевая аудитория. Это женатый представитель власти. Самый опасный актив на рынке.

Она задула свечу.

Но улыбка не сходила с её лица в темноте.

Сердце билось ровно, но сильно. Как у человека, который только что заключил самую рискованную сделку в своей жизни.

Утро, которое Марина планировала посвятить стратегическому планированию и маникюру (отмачивать кутикулу в теплом масле), началось с катастрофы.

«Сарафанное радио» сработало не просто хорошо. Оно сработало как ядерная реакция в необогащенном уране.

Едва Дуняша отворила ставни, в дверь постучали.

На пороге стояли две девки — сенные девушки от Домны и от её подруги Прасковьи. В руках они держали берестяные туески.