Книга Кофейная Вдова. Сердце воеводы, страница 154 – Алиса Миро

Сердце Марины пропустило удар, потом забилось где-то в горле, частыми, птичьими толчками.

Медведь — это Глеб. Зерно — это она. Его сила, обнимающая её дело. Его защита, его лапа, укрывающая её хрупкое зернышко от мира. Это было спрятано там, где никто не увидит, кроме того, кто варит напиток. Кроме неё. Это было интимнее любого письма. Интимнее прикосновений. Это был их общий секрет, запечатанный в металле навсегда.

— Красота какая… — выдохнула за спиной Дуняша, вытирая руки о передник. — Это ж целое состояние, матушка! Серебро такой работы… Да его, небось, на вес золота оценивают!

— Это больше, чем состояние, Дуня, — тихо сказала Марина, прижимая холодное серебро к щеке.

Металл был ледяным от мартовского воздуха. Она чувствовала его запах — чистый, звенящий запах серебра. И едва уловимый аромат канифоли, которой мастер натирал инструмент.

Глеб не просто купил ей инструмент. Он не просто заплатил баснословные деньги за кофе. Он вписал себяв её «Лекарню». Он вплел себя в её жизнь так крепко, что теперь, каждый раз, когда она будет поднимать джезву над огнем, она будет чувствовать его ладонь. Его тепло. Его присутствие. Даже если его не будет рядом. Даже если между ними будет стена. Или жена. Или честь. Марина посмотрела на вторую джезву — точно такую же, близнеца.

— Эту… — она запнулась, сглотнув комок в горле. — Эту я сама в терем отнесу. Когда Воевода окончательно на ноги встанет. Чтобы он… чтобы он мог сам… если захочет…

Она не договорила.

Купец Никитин понимающе ухмыльнулся в бороду, но промолчал. Он не дурак. Лишние вопросы при таких заказчиках задавать — себе дороже. Да и не слепой он. Видел, как девка серебро к щеке прижимает, как дрожит.

— Заноси! — скомандовала Марина, и голос её окреп, обрел металл. — Ивашка, принимай бурдюки! Аккуратно, как младенцев! Каждое зернышко на счету!

— Слушаюсь, матушка! — Ивашка ринулся к саням.

Марина стояла на крыльце, сжимая в руках серебряные джезвы, и смотрела, как носят её сокровище.

Мимо проходил Дьяк Феофан. Он остановился, опираясь на посох. Посмотрел на суету, на бурдюки, которые Ивашка и Дуняша заносили внутрь. Потом перевел взгляд на серебро в руках Марины. Потом — на терем Воеводы, что высился на холме.

И усмехнулся. Кисло, понимающе.

— Богатеешь, Марина? — тихо спросил он, подойдя ближе. — Зерна заморские на вес золота… Серебро работы тверских мастеров… Охрана с рогатинами…

— Работаю, Феофан Игнатьевич, — сухо ответила она, не отводя взгляда. — Город защищаю. Уговор с Пряхой держу.

— Работаешь, работаешь, — кивнул Дьяк. Усмешка не сошла с лица. — Только помни, дочка: весна — время опасное. Не потому, что Белые вернутся. Они-то подождут. А потому, что лед тает.

Он постучал посохом по луже.

— Можно и поскользнуться. Особенно если ходишь по чужому счастью. По чужой судьбе.

Он наклонился ближе, и Марина почувствовала запах ладана и старости.

— Евдокия — женщина добрая. Святая почти. Но даже святые ломаются, когда боль становится слишком большой. А ты, девка, ходишь в их дом каждый день. И он на тебя смотрит. И ты на него. И все это видят.

— Я лечу его, — отрезала Марина. — Я спасла ему жизнь. Я имею право…

— Право? — Дьяк усмехнулся. — У тебя нет никаких прав, Чужестранка. Ты здесь терпимая. Покаты полезна. Но стоит городу решить, что ты — не спасительница, а искусительница… — он провел пальцем по горлу. — Народ быстро меняет мнение. Вчера — «спасибо, матушка», а сегодня — «жечь ведьму».

Он выпрямился, опираясь на посох.

— Думай, Марина. Весна — время выбора. Лед сходит. Реки вскрываются. Дороги открываются. Можно уйти, пока не поздно.

Он ушел, постукивая посохом по весенней грязи. Марина стояла, сжимая серебряные ручки джезв так, что побелели костяшки. Она посмотрела на небо. Оно было пронзительно синим, таким синим, какое бывает только ранней весной, когда воздух чист, как слеза. Зима кончилась. Выживание кончилось.

У неё был кофе — три бурдюка, которых хватит на полгода, если экономить. Была команда — Дуняша, Ивашка, Афоня. Была «Лекарня», которая стала центром города. Была защита Воеводы, который заплатил за эти зерна больше, чем стоит иная деревня.

И была любовь. Любовь, которую нельзя назвать вслух. Любовь, которая с каждой каплей весеннего солнца становилась всё опаснее, всё больше, всё голоднее. Любовь, которая может их всех сожрать. Она сжала серебряную ручку джезвы так сильно, что металл впился в ладонь.

— Ничего, — прошептала она себе, никому, весне. — Поскользнемся — встанем. Мы теперь ученые. Мы теперь знаем, как падать.

Она повернулась и вошла в «Лекарню», плотно закрыв за собой дверь. Внутри пахло дымом, сбитнем, человеческим теплом. Снаружи, на пороге, в свежей весенней луже, отражалось солнце. Не черное. Не белое. Кроваво-красное.

КОНЕЦ