Книга Кофейная Вдова. Сердце воеводы, страница 152 – Алиса Миро

Ей было всё равно. Она похудела за этот месяц. Осунулась. Скулы обострились, придав лицу какую-то хищную, волчью красоту. Под глазами залегли тени — не синяки усталости, а что-то более глубокое, выжженное изнутри. Даже радость весны, даже первые лучи мартовского солнца не могли их скрыть.

Она смотрела в окно. Там, на холме, за частоколом и воротами, возвышался Терем Воеводы. Бревенчатый, массивный, с резными наличниками и высокой крышей. Из трубы вился дымок — топили. Евдокия топила.

Каждое утро Марина ходила туда. Официально — менять повязки Глебу Всеволодовичу. Рана на плече затягивалась медленно, гноилась, требовала ухода. Марина промывалаеё отваром зверобоя, мазала медовой мазью с прополисом, бинтовала чистыми тряпицами. Неофициально — умирала и воскресала. Каждый раз. Рана затягивалась. Глеб крепчал. Уже садился в постели. Уже ругался, требуя встать. Евдокия уговаривала его полежать еще недельку, всего одну, последнюю.

И Евдокия всегда была рядом. Держала таз с водой. Подавала бинты. Приносила свежие рубахи. Улыбалась Марине той самой, невыносимой, святой улыбкой. «Сестра моя. Спасительница. Как мы тебе благодарны». Это было хуже пытки. Лучше бы она её прокляла. Лучше бы выгнала, обозвала блудницей, плеснула щелоком в лицо. Но Евдокия любила её. Искренне, по-сестрински любила. И благодарила. И приглашала остаться на обед, на ужин, на ночь, если метель или дождь.

А Глеб… Глеб смотрел на неё тяжелым, темным взглядом, в котором благодарность мешалась с желанием. С тем самым желанием, которое нельзя утолить, пока рядом сидит жена и держит таз с розовой водой.

Он не говорил ничего. Только смотрел. И Марина каждый раз выходила из терема, чувствуя себя выжатой, как тряпка после стирки.

— Матушка! — в избу влетел Ивашка, распахнув дверь так, что весенний ветер ворвался внутри, неся запах оттаявшей земли.

Он вырос за зиму. Сильно вырос. Раздался в плечах, вытянулся, голос огрубел и начал ломаться. На поясе теперь висел настоящий нож в кожаном чехле — подарок Кузьмы «за храбрость».

— Едут! — выдохнул он, опираясь о косяк.

— Кто? — вздрогнула Марина, и в голове мелькнуло: «Рустам. Вернулся. Раньше времени».

— Опять Белые? — она потянулась к полке, где лежал железный нож.

— Типун тебе на язык! — отмахнулся пацан, плюнув через плечо. — Купцы! Обоз Тверской пробился! Лед на реке еще стоит, они по последнему санному пути успели!

Марина замерла. Обоз. Кофе. Она выбежала на крыльцо, не накинув даже платок.

К «Лекарне» подваливали сани. Тяжелые, груженые с верхом, запряженные могучими ломовыми лошадьми, которые шли по грязи, как ледоколы по льду.

С передних саней не спрыгнули — чинно сошли. Купец Никитин, кряхтя, выбрался на весеннюю слякоть, утопая в ней по щиколотку. Дорогие сапоги, отороченные мехом, мгновенно покрылись коричневой жижей. Никитин поморщился, но виду не подал.

В руках он держал ларец. Небольшой, окованный медью по углам, с тяжелым замком. Но, судя по напряженнымплечам купца, судя по тому, как он держал его, как охранял — внутри было что-то очень ценное.

Охрана — два дюжих молодца с рогатинами и топорами за поясом — не отходила от него ни на шаг. Глаза зоркие, руки на оружии.

— Кто тут Марина-лекарка будет? — сипло спросил Никитин, озираясь по сторонам, словно ожидая засады или разбойников.