Книга Кофейная Вдова. Сердце воеводы, страница 38 – Алиса Миро

Стук в дверь раздался неожиданно.

Не властный удар, от которого трясутся стены (как в первый раз). И не панический грохот замерзающего.

Три тяжелых, уверенных удара. Тук. Тук. Тук.

Так стучит тот, кто знает, что ему откроют. Кто имеет право войти.

Марина отложила штопку. Подошла к двери.

— Кто?

— Открывай, вдова. Дозор.

Голос Глеба. Хриплый, уставший до черноты.

Марина отодвинула засов.

Воевода шагнул внутрь, пригибая голову под низкой притолокой.

На нем не было тяжелой боярской шубы, только суконный кафтан, под которым тускло, чешуей рыбы, поблескивала кольчуга. От него веяло холодом ночной улицы и какой-то беспросветной, тяжелой мужской усталостью.

Он обвел избу взглядом.

Увидел новую занавеску. Увидел чистые половицы.

— Обжилась, значит… — буркнул он, стягивая мокрые кожаные рукавицы и с грохотом бросая их на лавку. — Слухи по посаду ходят. Домна Никифорова тут у тебя днюет и ночует. Варлаам приходил, анафемой грозил, а ушел с миром, как кот сметаны наевшись.

Он посмотрел на Марину в упор.

— Решил сам глянуть. Что за гнездо ты тут свила. Не замышляешь ли чего?

Это была официальная версия. «Проверка».

Но Марина видела другое.

Она видела, как хищно раздуваются его ноздри, втягивая запах, который стоял в избе. Запах томленой говядины, сливок и теплого хлеба.

Она видела впалые щеки, серую кожу и злой блеск глаз — блеск голодного зверя.

— Замышляю, Воевода, — спокойно ответила она, запирая дверь на засов. — Замышляю накормить власть имущую. А то у тебя вид такой, будто ты сейчас моих кур сырыми съешь. Вместе с перьями.

Глеб хмыкнул, но спорить не стал. Он прошел к столу и тяжело, со скрипом амуниции, опустился на лавку. Плечи его поникли.

— Есть такое… — признался он неохотно, глядя в стол. — Дома у меня… святость. Евдокия, жена моя, в пост ударилась до срока. Варлаам ей внушил, что мясо страсти разжигает. Третий день репу пареную едим да пустые щи хлебаем. Душу спасаем.

Он криво усмехнулся, подняв на неё глаза.

— А я, Марина, грешник. Я с коня сутками не слезаю, я железо таскаю. Мне мясо нужно. Иначе я кого-нибудь убью. Не врага, а своего. Просто так. С голодухи.

Марина молча подошла к печи.

Чугунок с «Царским Перлотто» стоял в глубине, укутанный тряпками, храня тепло.

Она достала его ухватом.

Наложила полную, с горкой, миску. Густая, кремовая масса, где мясо разварилось в нити, а перловка стала мягкой, как масло.

Отрезала ломоть хлеба — толстый, щедрый.

Поставила перед ним.

— Ешь. Бог простит. Ему живой воевода нужнее, чем мертвый праведник с голодным обмороком.

Глеб взял ложку. Рука его дрогнула.

Первая ложка ушла в рот.

Он замер. Закрыл глаза. Кадык дернулся.

После пустой, водянистой репы этот вкус — насыщенный, животный, сливочный, соленый — был как удар. Как возвращение домой.

Он начал есть.

Быстро. Молча. Жадно. Он не просто ел — он заправлял бак топливом.

Марина села напротив, подперев щеку рукой.

Она смотрела на него.

В свете свечи его лицо — с грубыми чертами, шрамом на виске, жесткой бородой с проседью — казалось высеченным из камня.

Огромные плечи, бугрящиеся под кафтаном. Мощные руки, привыкшие рубить с плеча.

«Красивый мужик, — вдруг подумала она. — Дикий, опасный, неотесанный. Но живой. В нём жизни больше, чем во всем моем московском офисе вместе взятом. Сталь и огонь».

Ей нравилось, как он ест. Честно. Без этикета. Как воин на привале.