Книга Кофейная Вдова. Сердце воеводы, страница 35 – Алиса Миро

Домна затряслась всем своим монументальным телом.

— О-отче… Не губи… Это сбитень… просто корень…

— Молчать! — рявкнул Варлаам так, что пламялучины метнулось в сторону. — Вижу я, как у вас глаза блестят! Бесовщина тут! Вертеп!

Он резко повернулся к Марине.

Марина стояла у печи, прижимаясь спиной к теплому кирпичу. В руке она сжимала тяжелый медный ковш. Она не дрожала. Внутри неё сработал холодный, расчетливый механизм оценки рисков.

«Уровень угрозы: Красный. Противник: Церковь. Обвинение: Ересь. Исход: Костер или изгнание на мороз. Шансы на победу в открытом бою: Ноль».

— Доброго здоровья, отче, — сказала она голосом ледяным и спокойным. — Зачем гостей пугаешь? В доме чисто, иконы в Красном углу, лампада теплится. Где ты бесов углядел?

— Ты — бес! — Варлаам навис над ней черной тучей. — Гордыня в тебе. И взгляд не бабий, а змеиный. И варево твое — от лукавого. Горечь в нем и чернота адская. Запрещаю!

Он замахнулся тяжелым посохом, целясь разбить глиняные кружки на столе.

— Именем Господа, прокляну это место! Анафеме предам! Чтобы ноги православной тут не было, чтобы травой поросло!

Домна тонко взвизгнула.

Марина перехватила ковш поудобнее, готовая защищать свою собственность. Если он сейчас начнет погром, дипломатия кончится. Придется бить. И бежать.

Но бить монаха — это конец.

Нужен был другой ход. Асимметричный ответ.

И тут её осенило.

Пост.

Сейчас не было поста, но такие фанатики, как Варлаам, постились всегда. Для них любая радость — грех, любая сладость — искушение. А что есть кофе (точнее, цикорий) в своей сути?

— Стой! — голос Марины хлестнул как бич.

Варлаам замер, не опустив посох.

— Ты говоришь — зелье бесовское? Блуд? Сладость?

Она быстро схватила со стола чистую чашку. Плеснула туда из котелка чистого отвара. Без сливок. Без меда.

Черного, как нефть. Горького, как судьба.

— Это корень Петров! Божий дар, что у дороги растет, смиренно пыль глотая!

Она сунула чашку ему под нос, прямо к лицу.

— Нюхай! Пахнет землей русской! Горечь в нем — как скорбь наша о грехах!

Марина импровизировала, на ходу создавая новую маркетинговую легенду. Теологическое обоснование продукта.

— Этот напиток плоть усмиряет, а ум бодрит! Чтобы молиться можно было всю ночь и не спать! Монахам на Востоке такой дают, чтобы бдения стоять и в сон не падать!

Варлаам сбился. Посох опустился на полпути.

— На Востоке? — переспросил он недоверчиво,но с интересом. — Пустынникам, что ли?

— Именно! Черное, горькое, постное! Сон гонит, молитву крепит, чревоугодие убивает. А ты его хаешь?

Она протянула ему чашку. Жестом, полным достоинства.

— Испей, отче. И скажи перед Богом: есть ли тут сладость греховная? Или только горечь смирения?

Варлаам смотрел на черную жидкость. Аргумент про «бодрость для молитвы» попал в цель — он сам клевал носом на утрене сегодня.

Он нерешительно протянул руку. Костлявую, с въевшейся в кожу землей.

Это был момент истины. Если он выпьет — и ему понравится (в его извращенном понимании «нравится»), она спасена.

Марина молилась всем богам торговли, чтобы в этот ковш случайно не попала капля меда.

Варлаам поднес чашку к губам. Посмотрел на Марину поверх глиняного края, ища подвох своими буравчиками.

И сделал глоток.

Марина затаила дыхание.

В чашке был концентрированный настой пережаренного корня. Вкус гари, земли и тоски.