Книга Кофейная Вдова. Сердце воеводы, страница 32 – Алиса Миро

Вечер опустился на избу синий и тихий. Внутри пахло так, что у Дуняши сводило живот, а Афоня нервно стучал ложкой. Пахло томленым молоком, мясом и распаренным зерном. Марина открыла заслонку. Ухватом вытащила горшок. Сняла крышку. Облако пара ударило в потолок. Каши не было видно. Это была единая, кремовая, жемчужная масса. Зерна перловки разбухли, впитав в себя мясной сок и сливки, и стали похожи на морской жемчуг. Мясо… мяса не было видно кусками. Оно распалось на волокна, став частью соуса.

Марина наложила три миски. Себе. Дуняше. И маленькую плошку — Афоне. Они ели молча. Только стук деревянных ложек. Марина отправила в рот первую ложку. Текстура была нежнейшей. Зерно не нужно было жевать — оно таяло, лопаясь на языке сливочным вкусом. Мясо давало насыщенную, густую основу. Сливки карамелизовались, придав блюду сладковатую, ореховую нотку.

— Боже… — прошептала Марина. — Это не каша. Это «Царское Перлотто».

Она посмотрела на Дуняшу. Девка ела, закрыв глаза, раскачиваясь от удовольствия. Для неё, выросшей на пустой репе, это была пища богов.

— Знаешь, Дуняша, — сказала Марина, вытирая хлебом остатки соуса со стенок миски. — В Москве, в ресторане на Патриках, за эту «томленую ячменную кашу с рваной говядиной» с меня бы взяли восемьсот рублей. А мы тут нос воротим.

Она откинулась на спинку лавки, чувствуя, как горячая, тяжелая сытость разливается по венам, согревая лучше любой шубы.

— Высокая кухня — это не трюфели. Это время и терпение.

Афоня на печи вылизал свою плошку до блеска и сыто икнул. В избе, разделенной занавесками, с горячей едой и запахом сена, наступил абсолютный, звенящий покой.

Утро в «Кофейне у Лукоморья» началось со звука жерновов. Дуняша крутила ручку большой, старой мельницы, найденной в сарае и отмытой золой. Ей нравилось. Это было медитативно, а главное — тепло. С каждым оборотом кухня наполнялась горьковатым, хлебным запахом молотого корня.

Тишину нарушил звон бубенцов. Не одинокий, жалкий звяк крестьянской лошадки, а густой, малиновый перезвон богатой упряжи. К крыльцу подкатил крытый возок, обитый красным сукном. Из ноздрей сытых коней валил пар.

— Клиент пошел, — шепнула Марина, поправляя чистый передник поверхсвоего платья. — Дуняша, замри. Работаем по протоколу «VIP».

Дверь отворилась. В избу не вошли — вплыли.

Первой появилась Домна Евстигнеевна.

Она была монументальна. На ней было надето столько слоев одежды — сорочка, летник, душегрея, шуба, — что она напоминала передвижную пирамиду.

Но главное — лицо.

Оно было белым, как свежий снег. Слой свинцовых белил лежал плотной маской. На белом фоне горели брови, наведенные сажей «соболем», и щеки, натертые свеклой до пожарного румянца.

Домна улыбнулась. Зубы её были черными.

Марина знала: это мода. Черные зубы — знак того, что в доме едят сахар, а значит, семья богатая. Но для человека XXI века улыбка выглядела как кадр из фильма ужасов.

Следом семенили две подруги-приживалки, копии Домны, но в масштабе 0.8.

Домна остановилась посреди избы, оглядывая чисто выметенный пол и простые бревенчатые стены. Она сморщила набеленный нос.

— Фи, — произнесла она гундосо (белила стягивали кожу). — Никифор сказывал, тут палаты царские по вкусу. А тут… изба курная.

Приживалки тут же закивали, поддакивая. Марина вышла вперед. Она не поклонилась в пояс, как холопка. Она наклонила голову с достоинством равной.