Книга Оборванная связь, страница 41 – Рина Рофи

Я замерла на месте, и правда, ощутила это яснее. Земля под ногами будто слегка дрожала, не физически, а на каком-то ином, тонком уровне. Воздух гудел низкой, едва слышной нотой, похожей на песню далёких, древних колоколов. И в этом гуле была тяга. Она тянула меня, звала, шептала что-то на забытом языке стихий.

— Они чувствуют ходячую, — сказала Ягиня, и в её глазах, острых и молодых, мелькнуло понимание. — Давно здесь никого из твоего племени не было. Соскучились. Входи же. Стоять на пороге — только мучить себя да их.

Она отступила, пропуская меня внутрь. Я переступила порог.

Внутри было не так, как снаружи. Пространство казалось больше. Низкие, массивные потолки, стены, увешанные связками сухих трав, кореньев, пучками перьев. В углу потрескивала небольшая, но жаркая печь. На столе, грубо сколоченном из толстых плах, стоял простой глиняный чайник, от которого валил густой, пряный пар. Пахло дымом, сушёными ягодами, мёдом и той самой древней, древесной силой, что висела в воздухе снаружи.

— Садись, — кивнула Ягиня к лавке у стола. — Чай поставила. Не простой. С теми самыми кореньями, что у разломов растут. Поможет услышать яснее. А услышать — первый шаг.

Я осторожно села, сняла кофту. Дрожь по телу была уже не от страха, а от этого всепроникающего гула, от близости такой мощи. Это было как стоять у края водопада — опасно, но и завораживающе.

Ягиня налила чай в две такие же глиняные чашки без ручек, пиалы. Потянулась через стол, поставила одну передо мной.

— Пей. Не спеша. Прислушивайся.

Я обхватила чашку ладонями. Она была обжигающе тёплой. Я поднесла её к лицу, вдохнула аромат. Он был сложным, горьковато-сладким, с металлическим привкусом, как будто в него натёрли лезвие старого меча. Я сделала маленький глоток.

Тепло разлилось по телу, но не остановилось на желудке. Оно пошло дальше, глубже, туда,где спала моя сила. И там что-то дрогнуло. Словно спящий зверь во сне повернулся.

— Слышишь? — прошептала Ягиня, наблюдая за мной.

Я закрыла глаза. И да, я начала слышать. Гул разделился на голоса. Один, низкий и басовитый, шёл из-под земли — это был стон самого мира, его старых шрамов. Другой, высокий и звенящий, лился сверху, с чистой, холодной выси звёздного неба. А между ними вибрировали десятки, сотни других отголосков — слабых, далёких, будто эхо других реальностей, других времён.

— Они… говорят, — выдохнула я, сама удивившись.

— Не словами, — поправила Ягиня, отхлёбывая свой чай. — Чувствами. Памятью. Болью. Радостью. Всё, что здесь когда-либо случилось, вписано в эти разломы. И сейчас они делятся этим с тобой. Потому что ты можешь это принять. Потому что ты — проводник.

Я сделала ещё один глоток. И тут в этот хор вплелась… моя собственная нота. Тусклая, еле живая, полная боли и тоски. Но она была. Моё внутреннее эхо отозвалось на зов разломов.

— Вот она, твоя сила, — сказала Ягиня, её голос стал мягче. — Не умерла. Заблудилась. Ушла вглубь, потому что на поверхности ей было слишком больно. Но она здесь.

Слёзы снова навернулись мне на глаза, но теперь они были другого рода. Не от отчаяния. От… узнавания. Как будто я встретила очень старого, очень израненного, но родного друга, которого считала погибшим.

— Что… что мне с ней делать? — прошептала я.

— Сначала — просто слушать, — ответила Ягиня. — Позволь ей говорить. Позволь разломам говорить с ней. Напитайся этим гулом, этой памятью мира. Он старше твоей боли, девочка. Он её переживёт. И научит тебя тому же.