Книга Оборванная связь, страница 39 – Рина Рофи

Я откинулся на спинку кресла, закрыв глаза. Картина вырисовывалась чудовищная. Отец выманил меня на Бастион под предлогом критической ситуации. Изолировал. А затем… что? Инсценировал атаку? Или действительно устроил столкновение, чтобы избавиться от меня, но что-то пошло не так? Нет, тогда зачем было сохранять мне жизнь и потом две сотни лет держать в этом полумёртвом состоянии?

Значит, цель была не убить. А убрать. Убрать нас. Разлучить. Представить мёртвыми друг для друга. Зачем?

Ответ лежал на поверхности. Пока я считал её мёртвой, я был сломанным, управляемым инструментом.Удобным наследником без собственной воли. Пока она считала меня мёртвым… она не искала. Не пыталась докопаться до правды. Она бежала. Исчезала. Как и было нужно отцу.

Зацепки были.

Вырезанные страницы донесений тенебров.Кто-то из старых слуг может помнить, что было в те часы. Нужно искать выживших, разбросанных по дальним гарнизонам.

«Чай из успокаивающих корней с пограничья».Кто его готовил? Кто доставлял? Где брали ингредиенты? Можно ли было подмешать что-то, чтобы вызвать иллюзию смерти или блокировать связь?

Личный портал отца.Куда он вёл на самом деле? Не на Бастион, а в какое-то промежуточное место? Архивариусы Дворца ведут журналы всех портальных активностей. Нужно достать тот журнал.

Само «тело».Кто из некромантов или иллюзионистов высшего круга работал на отца в то время? Кто мог создать такой совершенный фальсификат?

Это была титаническая работа. Работа в тылу врага, где каждый шаг мог быть замечен. Но теперь у меня была цель, ярче и жгучее любой мести. Она жива. И чтобы найти путь к ней, мне нужно было разобрать по камушку лживую гробницу, в которую нас заточили.

Свет от тусклой лампочки под потолком выхватил из темноты знакомый интерьер: потертый диван в цветочек, деревянный стол, застеленный клеёнкой, печка-буржуйка в углу. Воздух пах пылью, старой древесиной и затхлостью запертого на зиму помещения. Наша дача. Вернее, моя дача. Дима купил её на второй год наших отношений, вложив все свои сбережения, и тут же, с какой-то трогательной, абсолютной уверенностью, переписал на меня. «Чтобы ты знала, это твоё. Твой угол. Навсегда».

Дима любил меня. Да.

Я стояла на пороге, сумка валялась у ног, и это знание давило на плечи новой тяжестью. Он любил. Искренне, по-своему, всей простотой своей человеческой души. Он строил планы: вот здесь мы сделаем пристройку, здесь — мангал, а когда появятся дети, поставим качели под той сосной. Он вёл меня за собой в это будущее, такое маленькое, такое земное.

И я его… в какой-то мере…

Да. Не так, как Белета. Никогда так. Но я была ему благодарна. За теплоту. За простоту. За то, что он стал для меня опорой. Хоть и какой-то… чужой. Он ставил цели на нас. На машину, на квартиру, на повышение. Они были не мои. Мои цели остались там, в прошлом, погребённые под пеплом. Но они были его. А я… я хотела ему счастья. Потому что он любил. И в этом желании сделать счастливым того, кто тебя любит, было что-то похожее на любовь. Или её жалкая, бледная тень.

Я разложила вещи на полке в маленькой спальне, движения механические. Душа рвалась на части, разрываемая между двумя мирами, двумя жизнями, двумя правдами. Здесь, в тишине, боль от увиденных золотых глаз вскрылась с новой силой. Волот. Призрак. Живое напоминание о том, что прошлое не мёртво. Оно ходит по набережным и смотрит.