Книга Оборванная связь, страница 43 – Рина Рофи

Тишина в доме после моих слов стала особенно глубокой. Даже гул разломов будто притих, слушая.

— И ты бежала, — закончила за меня Ягиня. Не спрашивая. Зная.

— Бежала, — подтвердила я. — 180 лет. А потом… остановилась. Попыталась жить. Как человек.

Ягиня медленно покачала головой.

— Не живут, милочка, когда половину души в могиле оставили. Существуют. А он… твой Белет… он бы такого не хотел. Для него ты была лучом. А луч не должен гаснуть.

Она поднялась, подошла к печке, помешала что-то в чугунке. Потом вернулась с маленькой, тёмной лепёшкой на деревянной дощечке.

— На, — сказала она. — Испекла на углях из древесины сосны. Не ешь. Положи на подоконник. Пусть дух дерева, что видел ваше счастье, передаст ему весточку. Что лучик его помнит. И что, хоть и потускнел, но не погас.

Я взяла лепёшку. Она была тёплой и пахла хвоей и мёдом. Я подошла к маленькому окошку, отодвинула занавеску и положила её на деревянный подоконник.

— Помяни его, — тихо сказала Ягиня у меня за спиной. — Не скорбью. А светом, что он в тебе зажёг. Он жив, пока ты его помнишь не как труп, а как любовь. А любовь, — она хрипло рассмеялась, — любовь и смерти-то не боится, что уж говорить о парочке веков.

Я стояла у окна, глядя в тёмную чащу, и чувствовала, как что-то в груди сдвигается. Каменная глыба горя не исчезала. Но в ней появилась трещина. И сквозь эту трещину, слабо, робко, пробивался тот самый свет. Его свет. Наш свет.

Я не сказала «спасибо». Просто кивнула, всё ещё глядя в ночь. Этого было достаточно. В этом доме, на краю разломов, слова были не так важны. Важнее было тихое горение лепёшки на подоконнике и тихий отзвук его имени в моём сердце, который впервые за двести лет прозвучал не как похоронный звон, а как… память. Живая память.

— Знаешь, Маша, — начала она, и голос её стал другим, не таким бытовым, не таким острым.Более тихим, задумчивым, с лёгкой, едва уловимой хрипотцой старой боли. — Я тоже любила в своё время. Не демона, нет. У нас, у лесных, свои страсти бывают.

Она взяла свою чашку, но не пила, просто согревала ладони.

— Лешего. Да-да, не смейся. Самого что ни на есть, с мохом за ушами и взглядом, от которого сосны старые трепетали. Звали его Селиван. Шутник был, озорной, мог целую рощу заставить плясать под свист ветра, а мог просидеть век у болота, слушая, как камыш шепчется с лягушками.

Она усмехнулась, и в усмешке было столько нежности, что мне стало немного не по себе. Трудно было представить эту грозную, древнюю сущность в роли влюблённой девушки.

— Он ко мне на огонёк забрёл как-то, замёрзший, осенний лист на плече. Попросил погреться. А остался… надолго. Мы с ним и избушку эту вдвоём ставили. Он брёвна таскал, а я чары на них наводила, чтобы стояли крепко. Он резьбу на ставнях вырезал — все эти узоры, они его рук дело. Говорил, чтобы дом от скуки не умер, пусть на стенах жизни много будет.

Она провела пальцем по столу, будто гладя давно стёршийся рисунок.

— Время тогда другое было. Лес гуще, небо ближе, а границы… границы были не шрамами, а живыми венами мира. Мы с ним вдоль них путешествовали. Он показывал мне тайные тропы, я ему — как с душами деревьев говорить. Жили. Просто жили. Без княжеств, без войн, без этих вечных игр в трон.

Она замолчала, и тишина стала тяжёлой.