Книга Оборванная связь, страница 45 – Рина Рофи

Ягиня тихо цокнула языком — звук, полный сострадания и горькой мудрости.

— Двойной удар. Не вынести и камню. А ты… живая. И даже не каменная совсем. Выгорела, но не рассыпалась.

Она подошла к полке, взяла другую, маленькую баночку, наполненную чем-то тёмным и маслянистым.

— Это — не для силы. Для памяти. Из почек черёмухи, что у ручья растёт, и из первых, самых нежных побегов папоротника, что из земли весной вылезает. — Она протянула баночку мне. — Помажь виски, когда станет невыносимо вспоминать. Не о смерти. О той короткой радости, что была. О том, что была любовь такая сильная, что даже мимолётная искорка от неё успела возникнуть. Чтобы помнила не только горечь утраты, но и сладость самого начала. Пусть даже несостоявшегося.

Я взяла баночку. Она была тёплой в ладони.

— Ты носишь в себе не одну смерть, — повторила Ягиня, уже мягче. — А две. И каждую нужно оплакать по-своему. Одну — как воина, павшего в бою. Другую… как птичку, не успевшую вылететь из гнезда. И пока ты не дашь место в душе для обеих, ты не двинешься с места. Будешь метаться между ними, как между двумя могилами.

Она положила руку мне на плечо. Её ладонь была сухой, шершавой и невероятно тёплой.

— Позволь себе вспомнить ту, маленькую. Не вини себя. Вина — тяжёлый камень, его на детскую могилку класть нельзя. Там должно быть только светлое. Пусть даже свет от одной-единственной, неслучившейся улыбки.

Я сидела, сжимая в одной руке пустую чашку, в другой — маленькую баночку, и чувствовала, как внутри рушится ещё одна стена. Та, за которой я прятала самое незащищённое, самое безмолвное горе. Я думала, что, похоронив его вместе с Белетом, я поступила правильно. Но Ягиня была права — его нужно было оплакать отдельно. Дать ему своё, тихое место в памяти.

Я не сказала ничего. Просто кивнула, чувствуя, как по щеке скатывается тяжёлая, солёная капля. Не от отчаяния. От странного, болезненного облегчения. Как будто мне наконец разрешили вспомнить. Вспомнить всё.

Слёзы просто хлынули потоком, горячиеи бесконечные, как будто открылся шлюз, сдерживавший два океана горя — один по Белету, другой по тому, кто даже не стал именем.

Я не пыталась их остановить. Руки бессильно лежали на коленях, одна всё ещё сжимала пустую чашку, другая — маленькую, тёплую баночку. Я сидела, сгорбившись, и плакала. Плакала за того гордого демона с золотыми глазами, который называл меня лучиком. Плакала за тот крошечный, мимолётный огонёк внутри, который мы не успели ни разжечь, ни назвать. Плакала за себя — ту, восемнадцатилетнюю, с золотыми кудрями и верой в вечность, и за эту — с тёмными волосами и душой, изъеденной шрамами.

Плакала за 180 лет бега, за каждый день, когда я просыпалась с камнем вместо сердца. За Диму, который любил призрак, а не меня. За Волота, который искал и пугал. За Ягиню, которая знала и всё равно пустила на порог.

Это были не истеричные рыдания. Это был тихий, глубокий потоп, смывавший слои пыли, льда и самообмана. Каждая слеза жгла лицо, но внутри становилось… легче. Не от того, что боль уходила. А от того, что её наконец-то признали. Не прятали. Не хоронили заживо. Выводили на свет этого странного, гудевшего дома и позволяли просто быть.

Я не знаю, сколько времени прошло. Минута? Час? Ягиня не подходила, не пыталась утешить словами. Она сидела напротив, тихо, присутствуя. Её молчание было крепче любых объятий. Оно говорило: «Плачь. Здесь можно. Здесь безопасно. Здесь твоё горе принадлежит тебе, и ты можешь вылить его всю, до дна».