Онлайн книга «Список подозрительных вещей»
|
Пока я, обжигаясь и пачкая руки сочащимся уксусом, несла наш ужин, завернутый в газету, и старалась игнорировать урчание в животе, тетя Джин продолжала рассказывать о братьях Блэкберн, о Хауденах и своем неодобрении всех, кто пытается «обмануть систему». Она была так же оживлена, как когда говорила о Маргарет Тэтчер, и так же рассеянна, как когда говорила о том, «как было раньше», поэтому я позволила себе отвлечься на Потрошителя и нашего списка. Ее мнения по поводу Хауденов (грубияны) и о «криминальном элементе» (головорезах), с которыми они имеют дело, навели меня на мысль о подозрительном характере свалки. В памяти сразу всплыло огромное пространство, заваленное разбитыми машинами и поломанным оборудованием. Если б мы с Шэрон обследовали свалку Хауденов – еще одно великолепное место, чтобы спрятать тело, – и выявили бы какие-нибудь нарушения, есть шанс, что я тем самым заработала бы одобрение тети Джин. Я нашла очередной пункт в нашем списке. * * * На следующий день я зашла к Шэрон, чтобы рассказать ей о свалке. Она открыла дверь, когда я шла по дорожке, и стояла на крыльце, едва не пританцовывая. – Давай, давай, – сказала Шэрон, жестом показывая, чтобы я спешила наверх. Прежде чем я начала рассказывать ей о Хауденах, она села за туалетный столик и включила маленький магнитофон. – Папа разрешил взять его, чтобы я записала «Топ–40», а я вместо этого сделала запись с телевизора. – Это запись Потрошителя? – спросила я, разозлившись, когда она шикнула на меня. Магнитофон ожил, и из него зазвучали слова, которые мы уже выучили наизусть – ведь их повторяли везде, куда бы мы ни пришли, Это был голос Уирсайда Джека[18]– человека, который заявил, что он и есть Потрошитель, и отправил запись со своим голосом помощнику главного констебля Джорджу Олдфилду, возглавлявшему следствие по Потрошителю. «Я Джек. Я вижу, что вас преследуют неудачи, и вы не можете поймать меня. Я испытываю к вам, Джордж, величайшее уважение, но, Господь свидетель, вы сейчас так же далеки от поимки меня, как и четыре года назад, когда я только начал». Его чуждый нашему слуху невнятный северо-восточный говор звучал пугающе. Мы прослушали запись в молчании, и Шэрон снова запустила ее. – Как ты думаешь, это на самом деле он? – спросила я. – Думаешь, мы на самом деле слушаем его? После того как запись прокрутили в первый раз, люди насторожились и ходили по улицам, готовые услышать этот голос. Если им случалось услышать запись по радио в магазине мистера Башира, они прекращали делать то, чем занимались, и зависали, пока запись не заканчивалась. Каждый раз, когда нам с Шэрон встречался человек, говоривший без йоркширского акцента – большая редкость, – мы спрашивали себя: «Это он? Это он?» Даже тетя Джин хранила молчание, когда в первый раз слушала запись, а папа сокрушенно качал головой и громко вопрошал, куда катится мир, – редкий случай, когда он выражал свое мнение по поводу чего-то еще, кроме результатов крикетных матчей. Я гадала, слышала ли эту запись мама или ее держали подальше от всего, что связано с Потрошителем. Я даже не представляла, знает ли она, кто это такой. Появление записи сопровождалось объявлениями на фабриках и в других производственных помещениях о том, что женщины не должны возвращаться домой в одиночку. Мы начали понимать, что Йоркшир изменился навсегда, хотя не представляли, как именно, и это стало очевидным в тот день, когда папа запер заднюю дверь, прежде чем мы пошли спать. Чтобы найти ключ, ему пришлось перерыть все ящики на кухне. |