Книга Цукумогами. Невидимые беды, страница 74 – Анни Юдзуль

Несдерживаемые водные потоки швырнули в Якко мусор и деревянные обломки – все, что осталось от торговых лавок. Вымокший, качающийся на нетвердых ногах, он прополз по ступеням и ввалился в комнату страха. И затем – все стихло.

Вода растеклась по асфальту, залив проезжую часть. Исчезли белые лилии и побеги риса. Рофутонин подошел к Сэншу и набросил ему на плечи верхнюю хаори. Тот быстро запахнул пояс. Некоторое время они провели в тишине.

– Он знал, что это случится, – сказал Овечка.

– Я знаю, – Сэншу покачал головой, – и все же…

Кёичиро вгляделся в его лицо, напряженную шею и грудь. Она неровно вздымалась.

– Он жив. Нужно помочь ему. Может быть, отнесем его к Джа?

– Нет. Нунна справится с этим лучше. Рофутонин, помоги, пожалуйста.

Сэншу и Рофутонин взвалили Дайкоку на плечи и поспешили к онсэну.

Кёичиро обернулся на Овечку:

– Спасибо.

Овечка пожал плечами и молча двинулся следом за остальными.

Бар был заполнен неподвижным беспокойством: цвета потускнели, погасла подсветка, с кухни тянуло духотой и гарью. Джа с Рофутонином отсутствовали – Кёичиро догадывался, что они хозяйничали на кухне вместе, во всяком случае тишину порой разрывал возглас-другой: «Положи это», «Не суй свой нос», «Не ешь это, это не суп, а засор!».

Кроме Кёичиро, в зале находился Овечка. От его присутствия легче, увы, не становилось. Кёичиро казалось, будто мрачные мысли снуют между ними. Крики людей. Бесконечное пламя. Искаженный яростью рот. Тяжело вздымающаяся грудная клетка. Кёичиро не знал точно, но чувствовал, что тело Дайкоку прежним уже не будет, и от этой мысли все внутри него холодело. Ему хотелось сжать в ладони верный стакан, но язык просил не алкоголя. Ему хотелось испытать вкус покоя, который остался в его памяти после посещения онсэна тетушки Нунны. Ему хотелось…

Сэншу вскочил в открывшуюся дверь и стряхнул с одежды капли дождя, точно пес. Он быстро вытер ноги и пронесся по залу, принося с собой влажный запах свежести и еще – немного жизни.

– Я дозвонился до Сотни-сан. Дайкоку в тяжелом состоянии, но его жизни ничего не угрожает. Они пока не знают, что будет с его ногой, однако…

– Сэншу-сан, – Кёичиро оборвал его на полуслове.

Во взгляде парня застыла тупая боль. Сэншу посмотрел на стакан в его руке – анестезию, которой мозг пытался накачать сам себя. Лишь бы не видеть. Лишь бы не знать.

Сэншу сел на стул рядом с Кёичиро. Он протянул было руку, но передумал до него дотрагиваться. Овечка следил за ними неотрывно. Под его неподвижными руками виднелась стопка устаревших выпусков газеты.

– Я понимаю, Кё-кун. То, что ты пережил…

– Нет! – Кёичиро вскочил. Стул с неприятным звуком проехался по плитке. – Я… – Он встретился взглядом с Овечкой. Нет уж, на сей раз он не даст себя смутить. – Я не хочу быть таким, Сэншу-сан, не хочу быть «пережившим», «повидавшим». С меня довольно этой чуши, ясно?

Сэншу выглядел растерянным.

– Ты не понимаешь? – Кёичиро сокрушенно вздохнул. – Эта жизнь. Жизнь, где я жертва, где мне приходится убегать, прятаться и умирать от страха. Я больше не хочу быть зайцем, Сэншу-сан.

– А чего ты хочешь? – спокойно проговорил Сэншу.

Кёичиро замялся. Он знал – понимал после того, что испытал на своей шкуре, – какая роль была не по нему… Он не желал оставаться забившимся в страхе Кёичиро, Кёичиро, на лице которого отпечатались тяжелые жизненные невзгоды. Но каким Кёичиро он хотел стать? Пока что это оставалось для него загадкой.