Книга Цукумогами. Невидимые беды, страница 30 – Анни Юдзуль

– Наше восприятие – самое настоящее, что у нас есть. Ты заблуждаешься, маленькая овечка.

Овечка усмехнулся. Кёичиро вжался в спинку кресла. Разговор, которые вели эти двое, его утомил. Быть может, вспомнить какую-нибудь песенку? Все приходившее ему в голову звучало похоронным маршем. Овечка запустил пальцы в его волосы. Это были машинные движения, лишенные всякой теплоты. Будто он просто хотел навести порядок.

– Моей оценке можно доверять. Я, по крайней мере, знаю своего хозяина.

Женщина отвернулась к окну. Зря Овечка ждал ответа: ее взгляд приковали исписанные красками стены и сбегающая к земле вода. Маленькие очаги травы, поднявшие голову тут и там, соседствовали с выжженными провалами, ныряющими из оврага в овраг; сухие соцветия пушицы возвышались над спокойной, поросшей тиной водой. Мертвые стволы мелких сосен торчали из топей, как сломанные мечи.

– Ты сказал, что в памяти нет ценности. Значит ли это, что быть всеми забытым – это на самом деле не проклятие?

– В твоей жизни нет человека, и все же ты апеллируешь к ценностям людей. – Овечка дотронулся и до ее головы. Туман окутал его руку и заструился по запястью. – Что значит быть «проклятым»? Приносить несчастья? Так ли важно, что ты приносишь? Никто не проклят, Ису.

Она улыбнулась. Ее голова запрокинулась, белая ладонь Овечки накрыла ее лицо.

– Никто не проклят, – повторила она одними губами. – Кое-кому стоило бы услышать эти слова.

– Вы… говорите о Якко? – выдавил из себя Кёичиро. Он совсем потерял нить их разговора.

– Это ты говоришь о Якко, – ответил Овечка. Его пальцы мягко перебирали пряди волос Кёичиро. – Бесконечно по кругу – Якко, Якко, Якко.

– Никто не проклят, Кёичиро, – посмеиваясь, повторила Ису.

Пальцы Овечки, двигаясь ото лба женщины к ее щеке, вдруг провалились под линию ее очертаний; она «мигнула», и свет мигнул вместе с ней. Почтенная бабушка прижала детей ближе к себе. Кёичиро не заметил этого, он следил за тонкими пальцами, плывущими в молочном тумане, которые смазывали контуры, превращая кожу женщины в завихрения пара и пыли. Когда Овечка отдернул руку, она подалась вперед, хватая губами воздух, и уперлась лбом в кресло впереди. Некоторое время она судорожно дышала.

– Стало легче? – осведомился Овечка.

Кёичиро не мог понять, он шутит, говорит серьезно или и вовсе издевается. Ису, кажется, было все равно. Она оперлась на поручни и откинулась на спинку. Волосы разметались по синей ткани.

– Тяжелее. Но правильнее, – она улыбнулась. – Спасибо.

Овечка кивнул.

Рука Ису накрыла руку Кёичиро. Ее ладонь оказалась теплой и очень сухой, она скользила по тыльной стороне его ладони, поглаживая ее.

– Все, чего я хотела бы, – сказала она, – чтобы для него все закончилось не здесь. Не в душном вагоне под осуждающими взглядами, не в белых стенах под пищащими приборами, нужными лишь для того, чтобы сообщить о его смерти. Не среди тех, кто закрывает лицо платком или перебирает четки, молясь о том, чтобы не стать таким, как он. Я хотела бы, чтобы он встретил смерть в настоящем доме.

Кёичиро взял ее за руку. Посеревшие пальцы расплылись, расползаясь белесым туманом. Нити свитера дрогнули и распустились, оседая на ее чудовищно похудевшем теле. Туман скрыл лицо; последними исчезли острый подбородок и сухой лоб.