Книга Легенда об Эльфийской Погибели, страница 135 – Александра Рау

– Но ведь ночь на дворе!

– Знаете, Бентон, – вздохнул я, намеренно опустив титул, и положил руку на плечо стражника. – Порой бывает, что все наваливается, мысли в голове мечутся, как разъяренные осы, и…

– Надо подумать, понял. Что ж, хорошей дороги!

Я кивнул. Бентон хоть и хорош в своем деле, но прост душой, и потому разговоры о необъятном и невидимом мгновенно его утомляли. Казалось, в его жизни ничего не поменялось; да, он стал свидетелем произошедших событий, но они ничуть не повлияли на его мировоззрение. Как и многим в этом городе, ему было все равно, кто сидел на троне. По крайней мере, до тех пор, пока правитель обеспечивал его едой и кровом.

Бентон махнул рукой, и ворота сразу же приоткрылись ровно настолько, чтобы пропустить одного необремененного доспехами эльфа.

Признаться честно, даже если мысли и правда роились в моей голове, я не подпустил к своему сознанию ни одну из них. Тишина, пришедшая на смену бесконечным образам и словам, странным образом очищала душу. Я наблюдал за пустующим трактом, на котором когда-то погиб отец, за сгоревшей частью Аррума, и сердце сжималось от боли, но я знал: это были лишь грязные пятна на полотне цветущего мироздания. Вокруг по-прежнему существовали добрые души, живущие в людских и эльфийских телах, вкусные блюда, интересные истории. Невероятно высокие, многовековые деревья все еще скрывали Дворец Жизни от глаз чужаков, и где-то там, в глубине, шуршали его незамерзающие водопады. Жизнь лилась непрерывным потоком. Как и должна.

Раскаленный медальон впивался в кожу, будто отрастил когти, и оттого холод ночного леса ощущался особенно сильно. Я не хотел торопиться, но чувствовал в этом необходимость; казалось, еще мгновение – и Богиня разгневается из-за моего вероломного неповиновения. Но я действовал строго по плану. Солнце еще не взошло.

– Насколько велика твоя сила – настолько же длинна твоя нить, – объясняла Богиня, казалось бы, терпеливо, если бы не сложенные на груди руки. Я задрал голову, чтобы разглядеть ее лицо, и шея устало заныла. – Я позволю тебе самому определить ее длину, а остатки – распределить между душами, что ты погубил.

Я растерянно заморгал и, нащупав кулон, крепко сжал его в ладони.

– В любом количестве?

– На твое усмотрение.

– Не кажется ли вам, что эта власть не идет ни в какое сравнение с той, что была у меня прежде? – напряженно спросил я. Вопрос, разумеется, не требовал ответа. – Однажды я уже решил, когда оборвать их нити, и не считаю, что волен делать это снова.

Богиня хмыкнула, как будто бы сомнения в ее методах воспитания искренне ее оскорбляли. Мне казалось, что она играет со мной: соглашусь – значит, все же считаю себя лучше прочих, откажусь – считай, противлюсь воле Богов. Для меня не существовало выигрышного хода. Загнанный в угол великой силой Природы, я мог лишь блеять, надеясь, что меня примут за барана; достаточно милого, чтобы не зарезать к ужину, но недостаточно умного, чтобы вести стадо вместо пастуха.

– Я не дарую тебе власть, – произнесла Матерь, растянув последнее слово. – Я обрушиваю на тебя самое страшное наказание. Быть может, я не помню твоего имени, но самые очевидные черты твоего характера от меня не ускользнули. Я точно знаю: ты будешь мучиться из-за каждого дня, которым не сможешь наградить ту или иную жизнь. Твоя душа будет страдать из-за каждой матери, рано потерявшей сына, и ребенка, толком не запомнившего отца. Сколько времени ты даруешь раненому в сердце другу? Истекшей кровью возлюбленной? Погибшему в ее чреве дитя?