Книга Ледяная ночь. 31 история для жутких вечеров, страница 82 – Саша Гран, Анна Щучкина, Евгения Липницкая, и др.

– Тебе все равно, – уверенно добавила она, – будешь ты жить или умрешь.

Я не ответил, просто продолжал смотреть в эти жутковатые глаза, недоуменно осознавая, что отчего-то мне не страшно. А потом вдруг Мара коснулась костяшками пальцев моей щеки, как будто льдинками провела по коже.

– Слишком красивый, чтобы умирать вот так, – прошептала она, – по глупости. – А затем, обернувшись к печи, вскинула руку, и хворост в горниле вспыхнул, озарив полумрак пляшущим пламенем.

Я вздрогнул, мой взгляд на мгновение приковался к печи, а когда я вновь поглядел на незваную гостью, то никого не увидел. Мара исчезла. Я глядел на пламя, как полный дурак, и гадал, привиделось мне все это или нет? Быть может, пламя горело и допрежь? Возможно, от горя у меня помутился рассудок?

Следующие дни прошли как в тумане. Воздух в доме и в деревне пропах болезнью, гарью и смертью. Я долго смотрел на погребальный костер сестры. Вспоминал, какой она была.

Забава. Веселая, шустрая, моя любимая хохотушка. Сердце сдавило так, что стало больно дышать. Я думал, что уже потерял способность испытывать хоть какие-то чувства. Большую часть времени мне было просто все равно, как будто из сердца высосали всю радость. Но вид моей сестры, ее хрупкого тела, объятого огнем, всколыхнул что-то в моей душе. По щеке скатилась скупая слеза. Я даже и не подумал ее утереть.

После этого я отправился домой. Мне хотелось обернуться медведем, забраться на печь и проспать до весны. Но сон не приносил покоя. Каждую ночь мне снились кошмары. Отец и мать в обличье нежити тянули ко мне костлявые руки, сестра, бледная как смерть, заходилась леденящим хохотом. Волосы встрепаны, платье разорвано, а в красных глазах лютый голод. Я просыпался в холодном поту, со стучащими зубами и успевал заметить кривую тень на стене. Баечник, измучив меня кошмаром, спешил унести свои козлиные ноги. Эти твари чуяли горе за версту.

Не имея возможности спать, я занялся работой: колол дрова, топил печь, выметал сор из избы, варил похлебку, кашу, пек лепешки. Это помогало убить время, занять себя делом так, чтобы некогда было страдать и размышлять. Но дела, к которым я был привычен, больше не приносили мне радости.

Я перестал понимать, для чего это нужно. Для кого я стараюсь. Зачем мету пол, если мне все равно, грязный он или нет. Зачем готовлю ужин, если уже не чувствую вкус пищи. Чтобы не умереть от голода? А хочу ли я вообще жить?

Тогда я попытался вырезать свистульку из дерева. Ремесло плотника я перенял от отца, и еще совсем недавно оно доставляло мне радость. Но сейчас у меня все валилось из рук. Я порезался ножом, уронил стамеску, терпение лопнуло, и я в сердцах отшвырнул прочь треклятую деревяшку. Уронив голову на стол, я горько заплакал.

А на следующий день болезнь унесла еще одну жизнь, моей нареченной, Златы. Хотя послать сватов в ее дом я так и не успел, однако наши родители сговорились поженить нас, когда Злата еще бегала по двору босоногой, в одной рубашонке. Я всегда бежал рядом с ней или за ней. Мы не любили друг друга той любовью, которую должны испытывать друг к другу муж и жена, но были друзьями, возможно, лучшими друзьями, и оба были слишком покладисты, чтобы противиться воле родителей.

А теперь тело Златы лежало на лавке, холодное, неподвижное, а ее мать Милена рыдала над мертвой дочерью, сидя на коленях на земляном полу. Отца Златы она потеряла две недели назад и теперь тоже осталась одна. Сколько нас было таких в деревне, враз потерявших всех, кого мы любили?