Книга Ледяная ночь. 31 история для жутких вечеров, страница 77 – Саша Гран, Анна Щучкина, Евгения Липницкая, и др.

Новак уставился на нее. Он попытался вспомнить, откуда сумасшедшая могла его знать, но был уверен, что видит старуху впервые. Уж эти рыбьи глаза и дикие зубы он бы наверняка запомнил.

– Простите, мы разве знакомы?

– Говорю же, тюфяк. – Она криво усмехнулась. – Я его обозвала, а он даже не заметил.

Штефан счел старуху сумасшедшей, с которой разговаривать не стоило вовсе. Он развернулся и пошел прочь, стремясь убраться как можно дальше и как можно скорее.

Но когда он остановился у светофора, чтобы перейти улицу, за его спиной скрипуче прозвучало:

– А хочешь сделку, Штефан Новак? Настоящую сделку с демоном? Ты демону чужую жизнь подаришь в светлый праздник, руки кровью обагришь, а демон тебе взамен дарует жизнь богатую, успешную и такую, что всем на зависть? Чтоб за тобой в окошко хотели подсматривать, а не наоборот. Чтоб за твои картины толстосумы дрались.

– Вы пьяны или безумны?

Новак сделал было шаг на проезжую часть, когда загорелся зеленый, но старуха вцепилась в его запястье мертвой хваткой, удержав на тротуаре. Сила в ней была такая, что она без труда остановила взрослого мужчину, да еще и рывком подтянула к себе, заставляя наклониться.

Похожая на оскал улыбка стала шире, когда она вполголоса произнесла:

– Если убьешь первого пришедшего в твой дом человека сегодня до полуночи, станешь знаменит и богат. Об убийстве никто не узнает. Тело никогда не найдут. На тебя не подумают. Мне нужна только жизнь. Взамен заплачу щедрее, чем можешь представить в самых смелых своих мечтах. – Она медленно провела кончиком алого языка по острым зубам.

Только теперь Новак заметил, что язык у старухи раздвоенный, как у змеи.

– Ты кто такая? – Его глаза широко распахнулись. Он попытался вырваться, но старуха не отпустила. – Ведьма?

– Я старше, чем кажусь, – прошептала она. – И я гораздо более могущественна, чем обо мне думают. Я помогу тебе в обмен на жертву в мою честь. Но если ты не исполнишь того, что я велю, пожалеешь. Я сожру тебя, непослушный мальчишка. – Она засмеялась, глядя прямо в глаза Штефану. Звук напоминал скрежет гвоздем по стеклу.

Новак не мог шевельнуться. А еще не понимал, отчего улица в праздничный день вдруг оказалась совершенно пустынной.

– Убьешь и назовешь мое имя, – продолжала старуха. – Скажешь: Грила, это для тебя. И я приду и заберу тело. – Она снова плотоядно облизнулась. – А едва взойдет солнце, тебе позвонит первый покупатель. Он купит сразу три картины и повесит их у себя на выставке. Эта выставка принесет тебе мировую славу за считаные дни. До весны ты станешь так богат, что не будешь знать, на что тратить деньги. А мы более не встретимся. По рукам?

Штефан ощутил головокружение. Ему вдруг почудилось, что от полоумной бабки пахнет не старостью, а смертью.

И все же что-то вынудило его сказать:

– Да.

Резкий звук заставил его дернуться.

Он обнаружил себя стоящим посреди дороги, а водитель, которому он мешал проехать, сигналил и кричал в открытое окно, поливая Новака проклятиями.

– Почудилось? – пробормотал Штефан, озираясь в поисках сгинувшей старухи.

Он поскорее убрался с проезжей части и бегом бросился домой.

Новак снимал маленькую квартирку в полуподвале, которую впору было назвать каморкой. Улочка была спокойной и относительно безлюдной, что позволяло творить в тишине, но на том плюсы жилья и заканчивались. Художник ютился в захламленной тесноте. Стены давили на него, а света из единственного крошечного окошка, которое располагалось ближе к низкому потолку, едва хватало даже днем, чтобы разогнать постоянный стылый сумрак. Из-за этого, помимо запахов краски, растворителя, лака и прочей художественной химии, здесь пахло сыростью и плесенью. К не самому приятному букету ароматов примешивался дух канализации из худых труб в уборной.