Книга Закат, страница 98 – Дэниел Краус, Джордж Эндрю Ромеро

– Давайте проверим три квартала впереди. Но не больше, – сказал Нисимура. – Звать ее не станем, условились? Держитесь тротуара. Движемся очень осторожно, прислушиваемся. Если что-то услышите, дайте знак. Идем в том же порядке: Шарлин и Гофман слева, я и Личико справа. Десять минут, и сворачиваемся. Кивните, если нет возражений.

Они покивали. Нисимура шагнул вправо, по-военному прищелкнув каблуками. Личико тут же последовал за ним – ступая мягко, как кошка. Шарлин решила: когда она вернется в форт, все-все расскажет людям о Ричарде. А пока – займется своим делом. Она спрыгнула на обочину и, сопровождаемая Гофман, медленно двинулась по Куин-стрит.

Вот магазин грампластинок – пол внутри выложен ониксовой крошкой разбитого винила. Вот чайный магазин – здесь пряный аромат сушеных листьев смешивается со сладковато-тухловатой вонью зомби. Магазин нижнего белья – пуст, если не считать нескольких кружевных безделиц и эластичных бретелек. Шарлин помедлила, прислушалась; увидела, как зомби таращатся на нее, – и двинулась дальше. Гофман ступала за ней шаг в шаг, что слегка нервировало.

– Она пропала, – рубанула с плеча Этта Гофман.

– Или не хочет, чтобы мы ее нашли, – заметила Шарлин тихим (как и положено, когда ты во владениях Неспешнограда) голосом.

По сравнению с западной стороной улицы, восточная была совсем уж темна. Деревья, знаки парковки и навесы трамвайных остановок тонули в густой тени. С каркасных билбордов свисали ошметки баннеров из винилового полотна; когда-то здесь рекламировали мороженое, смартфоны, бензозаправочные станции. Бытовало мнение, что ночью в Неспешнограде почти так же тихо, как в Форт-Йорке. Но так ли это на самом деле? Шарлин казалось, что хруст сгнивших суставов вот-вот сольется в неистовую трескотню, как от большого ритуального кострища.

Да нет, не бывать такому. Она сама себя накручивала.

Захотелось переброситься с кем-нибудь словом-другим. Обычная дружба с Гофман была невозможна, но Шарлин привязалась к этой необычной и на удивление храброй женщине, чьей первой вылазкой за пределы округа Колумбия стало долгое и опасное сафари в Форт-Йорк с архивом на буксире. Во время той поездки Гофман привязалась к Шарлин со страстью столь же странной, сколь и трогательной. Их одинаковый возраст никогда не мешал Шарлин чувствовать, что Гофман – младшая сестра или даже дочь, ребенок, которого они с Луисом так и не успели воспитать.

– Этта, скажи-ка мне: когда световой день увеличится?

– После зимнего солнцестояния. Через шесть недель.

– Целых шесть. Господи. А на какое число выпадает самый длинный день? Это в июле, да?

– Двадцать первого июня.

– Потрясающе. Собирается ли Лувви разослать всем напоминание?

– Я не знаю, что там собирается делать Лувви.

Шарлин усмехнулась, поскольку Гофман не могла увидеть это в сумерках. Библиотекарша Мутной Заводи работала слишком усердно – и потому, чего уж греха таить, слишком уж много знаний о том, как функционирует Новая библиотека, хранилось только у нее в голове. Поэтому Шарлин приставила к ней ассистентку, Лувви Лафайет. У той было все, чего не было у Гофман. Энергичная и настойчивая, кокетливая, привыкшая оживленно тараторить и хихикать в обществе нравящихся ей мужчин двадцатилетняя девица славилась легкомыслием и распутством, которые ставили в тупик любого, кто достиг совершеннолетия до рокового октября. Гофман реагировала на Лувви как на осу, подлетевшую слишком близко к ее лицу, но Шарлин подозревала, что та еще потеплеет к ассистентке.